Цитаты из книги Платон. Избранные диалоги

• Так разве не будет уместно сказать в защиту нашего взгляда, что человек, имеющий прирожденную склонность к знанию, изо всех сил устремляется к подлинному бытию? Он не останавливается на множестве вещей, лишь кажущихся существующими, но непрестанно идет вперед, и страсть его не утихает до тех пор, пока он не коснется самого сущего каждой вещи тем в своей душе, чему подобает касаться таких вещей, а подобает это родственному их началу. Сблизившись посредством него и соединившись с подлинным бытием, породив ум и истину, он будет и познавать, и по истине жить, и питаться, и лишь таким образом избавится от бремени, но раньше - никак.

[...] нет большей беды, чем ненависть к слову. Рождается она таким же точно образом, как человеконенавистничество. А им мы проникаемся, если сперва горячо и без всякого разбора доверяем кому-нибудь и считаем его человеком совершенно честным, здравым и надежным, но в скором времени обнаруживаем, что он неверный, ненадежный и еще того хуже. Кто испытает это неоднократно, и в особенности по вине тех, кого считал самыми близкими друзьями, тот в конце концов от частых обид ненавидит уже всех подряд и ни в ком не видит ничего здравого и честного.

Ну, так нам, кажется, повезло, мне, Аристодему, Федру и остальным, – сказал Эриксимах, – если вы, такие мастера пить, сегодня отказываетесь, – мы-то всегда пьем по капле. Сократ не в счет: он способен и пить и не пить, так что, как бы мы ни поступили, он будет доволен. А раз никто из присутствующих не расположен, по-моему, пить много, я вряд ли кого-либо обижу, если скажу о пьянстве всю правду. Что опьянение тяжело людям, это мне, как врачу, яснее ясного. Мне и самому неохота больше пить, и другим я не советую, особенно если они еще не оправились от похмелья.

Ведь
тому,  чем  надлежит всегда руководствоваться людям,  желающим прожить  свою
жизнь безупречно, никакая родня, никакие  почести,  никакое богатство,  да и
вообще ничто на свете  не научит их лучше, чем любовь. Чему же она должна их
учить? Стыдиться постыдного и честолюбиво стремиться к прекрасному, без чего
ни  государство,  ни  отдельный человек  не  способны ни на какие  великие и
добрые  дела.  Я  утверждаю,  что,  если  влюбленный  совершит  какой-нибудь
недостойный поступок или по  трусости  спустит обидчику, он меньше страдает,
если уличит его в этом отец, приятель или  еще  кто-нибудь, - только  не его
любимец. То же, как мы замечаем,  происходит и с возлюбленным: будучи уличен
в каком-нибудь неблаговидном поступке, он стыдится больше всего тех, кто его
любит. И  если бы возможно было  образовать  из влюбленных и их возлюбленных
государство  или,  например,  войско, они управляли бы им наилучшим образом,
избегая  всего  постыдного  и соревнуясь друг с  другом; а  сражаясь вместе,
такие  люди  даже  и в  малом  числе  побеждали  бы,  как говорится,  любого
противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком
угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает  смерть такому позору;  а
уж  бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда  он  в
опасности,  - да разве найдется на свете  такой трус, в которого сам Эрот не
вдохнул  бы  доблесть,  уподобив  его  прирожденному храбрецу?

СОКРАТ. Лаконцы действительно отлично воспитаны в философии и искусстве слова. Это вы можете узнать вот из чего: если бы кто захотел сблизиться с самым никчемным из лаконцев, то на первый взгляд нашел бы его довольно слабым в речах но вдруг, в любом месте речи, метнет он, словно могучий стрелок, какое-нибудь точное изречение, краткое и сжатое, и собеседник кажется перед ним малым ребенком. Вот поэтому-то кое-кто из нынешних, да и из древних догадались, что подражать лаконцам – это значит гораздо более любить мудрость, чем телесные упражнения; они поняли, что уменье произносить такие изречения свойственно человеку в совершенстве образованному.