Цитаты из книги Аристос

Адюльтер – это скорее доказательство несостоятельности брака, нежели измена ему; и развод – терапевтическое средство очищения или прекращения нездоровой ситуации. Такой брак при нормальных обстоятельствах нравственностью уже и не пахнет.

В конечном счете средства – все , цель – ничто. Все, что мы именуем бессмертным, смертно. Все, что может сотворить ядерная катастрофа, неизбежно сотворит время. Так живите сейчас – и учите этому.

Мы говорим: «Он живет прошлым» - и говорим это с жалостью или презрением; при этом большинство из нас живет будущим.

Взрослость не есть некий возраст: это состояние, когда человек познал себя.

Все наши концепции Бога- это концепции наших собственных потенциальных возможностей.

Искусство, даже самое простое, есть выражение истин слишком сложных, чтобы наука могла их выразить вообще или выразить в доступной форме.

Если вы накладываете строжайший запрет на добрачную любовную связь, вам не следует ждать, что у молодых людей выработается правильное понимание брака – понимание того, чем по идее должен быть брак: реализацией намерения любить, а не желания наслаждаться коитусом на законных основаниях.

И наконец, это образование сокрушит нашу последнюю ребяческую веру в загробную жизнь, веру, через которую, как через дыру в худом ведре, потихоньку вытекает реальная жизнь. Если смерть абсолютна, то абсолютна и жизнь; жизнь священна; доброе отношение к другой жизни – основа основ; сегодня – больше, чем завтра; день торжествует над ночью. Делать – значит «сейчас», значит жить; смерть «делать» неспособна.

В конечном счете средства – всё, цель – ничто. Все, что мы именуем бессмертным, смертно. Все, что может сотворить ядерная катастрофа, неизбежно сотворит время. Так живите сейчас – и учите этому. Тайна не в начале или конце, но в сейчас. Начала не было; конца не будет.

Это дистанцирование от искусства, это постоянное стороннее наблюдение глубоко порочно.

Принять собственную ограниченную свободу, принять собственную изолированность, принять эту ответственность, осознать собственные специфические дарования и употребить их на то, чтобы гуманизировать целое, – вот что для данной ситуации наилучшее.

"...Есть общества, ориентированные на средства, и для них игра — это игра; и есть общества, ориентированные на цели, и для них играть — значит выигрывать. В первом случае раз человек счастлив — он уже добился успеха; во втором человек не может быть счастлив, если не добился успеха..."

"Я вижу эти странные орудия - мои ладони на концах моих рук; я вижу эти странные орудия - мои руки, свисающие с моих плеч; я вижу эти странные орудия - мои плечи, отходящие от моей шеи; я вижу это странное орудие - мою шею, несущую мою голову; я вижу это странное орудие - мою голову, хранящую мой мозг, который видит себя, и называет себя орудием, и пытается отыскать в себе нечто, не являющееся орудием, для чего сам он и служит орудием."

После смерти остается механизм — остановленный, разлагающийся. Сознание — это зеркало, отражающее зеркало, отражающее зеркало; все, что попадает в эту комнату, может до бесконечности отражаться и снова отражаться уже в виде отражений отражений. Но если комната разрушена, в ней уже нет ни зеркал, ни отражений — ничего.

28. Но самое типичное убежище, где человек пытается укрыться от немо, – это брак, семья, дом. Дети, затерянная в будущем капля твоей крови, – вот подлинное страхование жизни.

19. Все романтическое и постромантическое искусство насквозь пронизано страхом перед немо – безоглядным бегством индивида прочь от всего, что угрожает его индивидуальности. Умиротворенность классических статуй, классической архитектуры, классической поэзии хотя и дышит благородным достоинством, но кажется бесконечно отрешенной; и там, где оно не отмечено вдохновением гения, классическое искусство кажется нам теперь пресно пустым и удручающе обезличенным.

7. Немо – присущее человеку ощущение собственной тщетности и эфемерности; собственной относительности, сопоставимости: собственной, в сущности, ничтожности.

Желания получить сексуальное удовлетворение и обрести безопасность даже нельзя отнести к специфически человеческим: они присущи почти всей одушевленной материи.