Цитаты из книги Исход(ы)

Но по всей видимости, те прилагательные, которые мы обычно используем для характеристики живых, теряют свой глянец, когда применяются к покойным

Все мы знаем, что память — это и есть идентичность; отними у нас память — и что останется? Некая низшая форма животного существования в моменте.

почему наш мозг столь неразборчив, что с одинаковой легкостью вычеркивает имена и друзей, и врагов? Почему бы не предоставить нам возможность забывать ненужное и все то, о чем нам предпочтительней не вспоминать? Почему «Цирк» в нашей черепной коробке бросает каждого из нас — своего оперативника — в самые важные моменты?

Аплодирую его мужеству, но одновременно вспоминаю, что однажды он мне сказал: жизнь — «материя тонкая» в сравнении с литературой. Тогда я с ним не согласился, не согласен и по сей день, но, вероятно, с такой мыслью умирать чуть легче

В дешевой беллетристике — конечно не такая. Но мне думается, что великие романисты разбираются в любви и других аспектах человеческого поведения лучше, чем, скажем, психиатры, ученые, философы, священники и модераторы сайтов знакомств

Любовь, господин литератор, в реале совсем не такая, какой изображаете ее вы и ваша звездобратия

Но ни счастье, ни горе учету не поддаются. Радость, удовольствие, страстная заинтересованность — как и их фотонегативы: тоска, неблагополучие, скука, — накатывают на нас волнами. Мы можем принять меры к продлению первых и отсрочке вторых, но это лишь незначительно влияет на ситуацию. Во всяком случае, мне кажется, что дело обстоит именно так, если, конечно, ты готов узнать и признать правду о жизни и правду о себе.

Нет такой памяти, какую можно спрятать в личинку. Бабочка вспорхнет

Лучшая часть нашей памяти — вне нас, в порыве дождя, в затхлом комнатном запахе или в дыхании вспыхивающего огня

Как можно не знать, что ты собака? Нам, по крайней мере, известно, что мы люди. Или нет? Люди, сдается мне, так заняты своей жизнью, что забывают о принадлежности к роду человеческому... или, по крайней мере, забывают, что значит быть человеком и что из этого следует, а в связи с этим — что значит быть мертвым.

Во время первой беседы с врачом Пруст спросил, читал ли тот Бергсона. «Да, я чувствовал, что это целесообразно, — отвечал Солье, — поскольку наши с ним интересы лежат в одной плоскости. Но мне видится в нем ужасная сбивчивость и узость». Пруст сказал одному из своих знакомых: «Я почувствовал, как у меня по лицу пробежала давинчиевская улыбка интеллектуальной гордыни, и это не способствовало успеху моего психотерапевтического лечения».

Мы превратимся в некую форму жизни, столь же далекую от нас сегодняшних, как мы — от амебы.

Мартин Эмис любит (скоро будем говорить «любил») меланхолично повторять: «Беда в том, что можно завести новых друзей, но нельзя завести старых».

Среди людей святых нет, но у нее заметны многочисленные признаки святости.

Брайан М[ур] говорил, что надеется не умереть на середине романа, «а то вдруг придет какая-нибудь сволочь и допишет его за тебя».