Цитаты из книги Остромов, или Ученик чародея

Чужого места нет. Если вы здесь, у меня, — значит, это и есть ваше место.

Конец света надо заслужить, а где нет света, нет и конца.

Надо успевать садиться за спекуляцию или иной нестрашный грех, потому что если у тебя вовсе нет грехов - расплачиваться придется за небывший, страшнейший, за тот, который они выдумают.

Вырождение всегда одинаково, независимо от того, князь вырождается или чернь.

Пока Одиссей плавал, Итака тоже не стояла на месте. Он вернулся, острова нет. Теперь обоих носит по морю, пересечься невозможно.

Мы обречены доигрывать прежние драмы.

Этому народу нельзя было, конечно, отдавать никакую власть, они шестьсот лет ходили в ярме и ходили бы дольше, и чуть им разрешили вольничать - они тут же отстроили себе хлев, ибо ничего другого не умели. После рабства им нужно было ещё пятьсот лет промежуточного правления, полуправ, узды, - теперь же они были законченные скоты, которым покажи фокус - и выберут тебя скотским папой.

Подлая русская природа устроена так, что скорей будет терпеть оплеухи от уважаемого тирана, нежели подачки от неуважаемого добряка..

Полярное сияние — иллюминация жестоких, ранних богов, творивших такой же ранний, жестокий, ледяной и горбатый мир. В этом мире одна была добродетель — суровость; одна правда — непримиримость. Страшные, ледяные северные боги устроили себе фейерверк. Полярное сияние вспыхивает не тогда, когда эти у м н и ц ы предполагают магнитное что-то там. Нет! — это фейерверк в честь упорной, жестокой злобы, в честь еще одной победы древних, с которыми ведь борьба не прекращается ннни ннна минннуту!

И Даня понимал тогда, что последних времён не будет, больно жирно, - конец света надо заслужить, а где нет света, нет и конца.

Но судить будут не по тому, как мы жили, а по тому, что мы поняли.

из стихов Даниной мамы

Теперь, среди голых окраин, я колеблема ветром трость. Господи, ты хозяин, я только гость.

А чудеса меж Ним и нами, сверкая, стелятся как мост, и ночь, смотри, зажглась огнями падучих звёзд.

Даже ветхие перила раздались, но таинственная  сила тянет ввысь.

Видно, это старость, и душа устала. Ближе стали дети, и врагов не стало.

... мистики я не люблю. Мистика снимает ответственность. В мистике нет нравственности. Мистика - это когда порошком превращают воду в вино. А это делается не порошком.

Он пишет роман и уничтожает его, и потом пишет по памяти, потому что хорошо только то, что запомнилось. Потом опять уничтожает. К пятому разу он знает то, что нужно, наизусть. — Гоголевский метод, — сказал Льговский. — Он бы так и сделал, если бы успел, — кивнул Шура. — Потому что тогда тоже - опережало в падении, и надо было написать что-то безоговорочно прекрасное. Потом сделали «Войну и мир».

Таким приезжим казалось, что к звукам весеннего Ленинграда — конскому цокоту, людскому топоту, трамвайному звону, крикам газетчиков, мявканью грязных чаек, — примешивался подспудный гул, но не грохот близкой катастрофы, сносящей нас всех с лица земли за то, что мы выжили и согласились, — а ровный белый шум бессильного бешенства.

Даня пожалел будущих пациентов этой фельдшерицы — а впрочем, вряд ли они будут сильно от нее отличаться. Доктор, нутро пекеть. Каломель наружно. И оба довольны, сыграли пьесу «Обращение к врачу».

Вопрос - всегда от неуверенности...