Цитаты из книги Завет воды

Противоядие стыду — негодование, праведный гнев.

Его позабавило, как самонадеянно да Гама заявлял, будто бы принес свет Христов язычникам. Неужели этому идиоту неведомо, что за четырнадцать веков до его прибытия в Индию, даже прежде того, как святой Петр явился в Рим, другой из двенадцати апостолов — святой Фома — приплыл к этому берегу на арабской дау?

Мариамма, я знал, что тогда, в Мадрасе, мы попрощались навсегда. Но я все равно вел с тобой воображаемые беседы. И складывал мысли в специальный мысленный чемодан, чтобы когда-нибудь… Я хочу сказать, я никогда не отказывался от тебя. Не мог.

Почему это оказалось так трудно? Он ведь всегда хотел одного - любить ее. Разве с самого момента их помолвки он не вынужден был бесконечно приспосабливаться? Изменять свои привычки в угоду ее прихотям?

Если человеку кажется, это Бог сказал что-то, как понять, что это и есть то, что сказал Бог?

Есть вещи, которые не стоит рассказывать Господу.

Вера означает,что смысл есть,даже когда он невидим.

«Не называй никого счастливым, пока он не умер.»

(Дигби)

«Алло, мадам Мариама! — кричит сестра. — Если не собираетесь перерезать пуповину, будьте любезны, передайте ножницы ребенку.»

– Произведение искусства невозможно закончить, - изрек Дигби. - Только отложить.

"Каждый из нас может быть уверен лишь в том, кто его мать"

Если я готов был умереть ради того, во что даже не верю, то, конечно же, я должен хотеть жить ради того единственного, вот что я верю безоговорочно.

Внешность меняется, но характер - нет. Так что смотри на характер, а не на внешность.

Иногда нужно представить что-либо, чтобы обнаружить это.

Маркс сказал, что религия - это опиум для народа. Она не позволяет угнетенным выражать недовольство и пытаться изменить положение вещей.

Когда тебя грабят, ты быстро становишься политически грамотным. Тебе нечего терять, кроме цепей.

Все ее творчество вращается вокруг тебя, Мариамма, вокруг боли расставания с тобой. Твоя бедная мать могла выразить свою любовь, только стирая себя с лица земли, становясь безликой, безымянной, неизвестной собственному ребенку. Я вижу это в ее скульптурах, в тех муках, с которыми женщина прячет лицо, чтобы никогда не открыть его, оставаться мертвой, чтобы ты могла жить.