Цитаты из книги White Oleander

Я долго смотрела вслед, запоминая ее плечи, длинные ноги, походку. Вот как уходят девушки! Они собирают чемодан и покидают дом на высоких каблуках. Прячут слезы, как будто это не самый ужасный день в их жизни, как будто не мечтают, чтобы мать выбежала и умоляла простить. Как будто они сами не встали бы на колени, благодаря Бога, что могут остаться.

Совсем не обязательно замечать свое лицо в каждом облаке и быть главной героиней любого события.

Женщины с таблетками, ножами, женщины, красящие волосы. Женщины, смазывающие ради любви ядом дверную ручку, готовящие слишком много еды, устраивающие стрельбу в детской. Я знала, как заканчивается эта пьеса, и не хотела больше никаких проб.

Всё лучше, чем бояться грабителей и насильников, верить, что мелкие зубы - к несчастью, что глаза несимметричные и нельзя убивать рыбу, гадать, любит ли муж, любил ли вообще или принимал за кого-то другого, а притворяться нет сил...

У меня была Ивон, Ники, небо Рафаэля, пятьсот долларов, аквамариновое кольцо покойницы и списанное в утиль будущее.

Ненависть можно использовать, можно ею управлять, придавая ей форму. Она будет по твоему желанию твёрдой и поастичной. Любовь тебя унижает, ненависиь-пестует.

историю изучают, чтобы понять, почему все так,как есть,а людьми,которые не знают своей истории, можно вертеть как хочешь

Красота обманчива, лучше демонстрировать боль и безобразное лицо

Какой смысл в одиночестве среди людей? Когда ты один, хотя бы есть веская причина  чувствовать себя одиноким

Не нужно быть красивым - нужно только, чтобы тебя любили

Как непрочна связь между матерями и детьми,друзьями, родственниками! Все можно потерять намного проще,чем мы думаем

можно делать все,что пожелаешь, если делаешь красиво и сам красив

Единственное, что я ощущала как-то относящимся к Богу, было ясное синее небо и особая тишина, но разве такому молятся?

Я никогда особо не задумывалась о Боге. Знала «Сумерки богов», знала Мировое Древо. Знала об Олимпе с его скандалами, об Ариадне и Вакхе, о Данае с золотым дождем. Знала Шиву, Парвати и Кали, Пеле, богиню вулкана, но о Христе мать запрещала даже упоминать.

Из нее била неукротимая, ошеломляющая энергия. Старр никогда не переставала разговаривать, смеяться, поучать, курить.

Темная громада гор проступала на светлом фоне неба, телефонные столбы по обочинам сходились в той точке, где исчезла Кэроли. Я представила себе, что можно пойти по дороге до этой точки исчезновения и выйти, пройдя через нее, в какое-нибудь совершенно другое место.

Торжественный покой гор, белые бабочки. Свежий запах лаврового сумаха, который, рассказал мне Дейви, местные индейцы используют для ароматизации воздуха в хижинах. Заросли гигантского райграса, все еще зеленеющего, но уже потрескивающего, как огонь. В безоблачном небе кружили два ястреба и кричали.

Над нами маячили горы, утяжеляя пейзаж своим торжественным присутствием. Я вдруг заметила — если пристально на них посмотреть, кажется, что вся эта мощная масса движется к тебе, таща по бокам зеленые пятна полыни. Дунул теплый бриз. Крикнула птица. Кусты чапараля пахнули острой горячей свежестью.

Здесь не росли бахромчатые джакаранды, только олеандры и пальмы, опунции и большое перечное дерево. Покрывавшая землю пыль была розовато-бежевая, как песчаник, но небо было широко и спокойно, как безмятежное чело, чистого свинцово-синего цвета. Впервые за несколько месяцев мне на голову не давил потолок.

На обороте фотография. Мать в коротком платье с изящными широкими рукавами, длинная челка, острый взгляд. Как кошка, выглядывающая из-под кровати. Та прекрасная девушка была вселенной, носившей в себе слова, гудящие, как гонги, рассыпающиеся в отчаянной пляске, как трели флейты из человеческих костей.