Цитаты из книги White Oleander

Моя мать терпеть не может Чехова. Она говорит, любой, кто его хоть раз прочел, знает, почему там должна была случиться революция.

...какой звук издает уходящая жизнь - она тихо щелкает, как закрывшаяся на сквозняке стеклянная дверь.

Люди тянуться к магии. Секс — только театр для неё, со всеми потайными дверцами, коробками с двойным дном.

Русские всегда спрашивают, в чем смысл жизни.

Я взглянула на свою жизнь и ясно увидела, что не выживаю в бирюзовом доме, позволяя парусу покрываться солёной коркой.

Тогда я не поняла. Если грешникам так плохо, почему они предпочитают страдания? А теперь знала. Кто я без своих ран? Мои шрамы – это мое лицо, мое прошлое – моя жизнь.

Самым приближенным представлением о Боге было созерцание безоблачного голубого неба и сопутствующее ему некое безмолвие

Не надо подарков! Просто хочется чувствовать, что кому-то есть хоть какое-то дело!

Какая наивность! Прилепляюсь, как моллюск, к любому, кто уделит мне хоть каплю внимания! Я поклялась держаться на расстоянии, когда она вернётся. Научусь одиночеству. Всё лучше, чем потом разочаровываться. Одиночество- нормальное состояние человека, надо привыкать.

• Ты красивее, - сказала я.- А она проще, - горько прошептала мама.
  
  

"Люди сходятся на мгновение и разъединяются волной."

И тут произошло немыслимое — она пригласила его войти и закрыла нож.

— Здесь ужасно? Они тебя обижают? — Я их обижаю больше.

Они никогда не найдут женщину - только новые и новые слои. Придется ожесточенно срывать их, как паутину, и как только сорвешь один слой, появится новый.

– Ты красивее, – сказала я. – А она проще, – горько прошептала мама.

Слова поэта не становятся правдой только потому, что он поэт. Они просто хорошо звучат.

Я устала от мужчин, которые маячат в дверях, подходят слишком близко, пахнут пивом или виски пятнадцатилетней выдержки. От мужчин, которые не заходят с тобой в операционную, бросают накануне Рождества, хлопают сетчатой дверью. Которые влюбили тебя в себя, а потом передумали.

- Ты красивее, - сказала я.
- А она проще, - горько прошептала мама.

Как и Берлин, я погрызла в руинах и чувстве вины. Я страдала, но и сама была причиной горя. Не могла, положа руку на сердце, ткнуть пальцем в виновного-палец тут же разворачивался в мою сторону.