Цитаты из книги Город за рекой

Я – как тебе известно из моих прежних работ, Анна, – всегда верил, что ничто на свете не происходит ради себя самого, что все происходящее есть притча, притча о смысле жизни, хотя мы не всегда это осознаем и смысла не улавливаем.

Но как вышло, что при вашей слабой конституции вы оказались в военной форме?

– Я едва выдерживаю службу, – сказал Лахмар, – и страдаю от этого. Меня просто забрали под ружье, теперь это в порядке вещей. Но я совершенно не гожусь в солдаты.

– А как же врачи? – спросил Роберт.

– На пушечное мясо, – отозвался двадцатиоднолетний, – сгодится любой.

– Наша жизнь, – отрывисто, с трудом переводя дыхание, произнес он, – есть не что иное… как естественный путь к смерти.

— В жизни, — сказал секретарь, ставя печать на документе, — вы все равно только мертвый в отпуске.

Каждым мгновением своей жизни каждый отдельный человек так или иначе всегда содействует мировому порядку вещей.

Вы и не подозреваете, господин архивариус, каких невероятных усилий стоит мне мыслительная работа в этой гнетущей атмосфере, какое требуется напряжение, чтобы в условиях этой впустую протекающей жизни ухватить мысль и мало-мальски понятно ее выразить.

Это было великолепное путешествие через жизнь, не обремененную имуществом.

Лишь анонимное имеет своего рода бессмертие

Реальность-вот величайшее чудо!

...все это неизменно служило и служит правящей власти – костры еретиков, гекатомбы, кровавые бойни во имя идеи и как апофеозы веры во власть государства или церкви либо в еще более могучую власть денег.

Когда профессор Мунстер попросил хрониста молиться за него, Роберт заметил ему, что он все больше отмежевывается от христианской догмы белой расы. — Когда-то, — возразил профессор, — вы называли молитву западноевропейской формой медитации. Погрузитесь же в медитацию. Это единственное, что еще может помочь.

Жизнь отдельного человека коротка и нередко предоставляет слишком малое пространство для развертывания судьбы. Люди оставляют после себя много непережитого — того, что не нашло выражения. Их существование поэтому несовершенно.

Роберт: Скажи мне еще вот что: для чего живут? Анна: Чтобы научиться умирать.

— Я возвращаюсь из страны, где нет радости. В таком случае он никуда и не уезжал, возразили ему. — Из страны ужаса, — сказал он. Тогда, значит, это здесь, так расценили его слова. — Из города без надежд, — прибавил Роберт. Стало быть, он родом из этих краев, заметили ему в ответ, не иначе.

Я верю если не в бессмертие души, то по крайней мере в бессмертие глупости. Если когда-нибудь от нашей Земли совсем ничего не останется, то вместо нее в мировом пространстве еще долго будет кружить туманное облако — сгусток испарений всей человеческой глупости, начиная с Адама

Наверное, можно было писать историю культуры с точки зрения адюльтера, но она, при всей обнаженности и эксцентричности примеров, вряд ли с течением времени могла предложить жизни чувств нечто новое и скоро наверняка стала бы неким справочником скуки.

Можно обмануться в жизни, но не в смерти.

Каждый, кто хоть немного задумывался над вещами, знает, что все в жизни только пыль. Философы во все времена делали из этого мировую трагедию. В нашем крае, господин мой, преодолены романтика и пафос.