Цитаты из книги Две недели в сентябре

"Но он знал, что время движется равномерно только по циферблату часов – для людей оно может еле ползти и почти останавливаться, мчаться, перескакивать через пропасти и снова ползти.

Он знал – и это вызывало у него лëгкую грусть, – что в конце концов время всегда навëрстывает упущенное.

Сегодня оно двигалось на ощупь, как паровоз в тумане, но с каждым часом оно будет набирать скорость, и дни пролетят мимо, как маленькие перегонные станции.

Через две недели, в последний вечер отпуска, он будет сидеть в этой самой комнате, думая о том, что первый день, казалось, был только вчера, и сожалеть о потерянном времени…»

Несколько лет они ездили до Богнора в битком набитом вагоне, и этот поворот судьбы, казалось, добавил к отпуску целый час нежданного удовольствия. Дело в том, что мистер Стивенс всегда считал путешествие в поезде сомнительным слагаемым в общей сумме счастья. Даже в переполненном купе можно усилием воли пробудить в себе слабую тень восторга, потому что мчишься через всю страну к морю; но когда внезапно перестаешь ощущать болезненное давление чужих бедер и локтей, когда вокруг оказываются свободные места и можно позволить себе роскошь раскидать журналы и газеты, раскинуть руки и ноги, – только тогда можешь триумфально отбросить сомнения.

– Вы его довезете? Носильщик кивнул и покатил чемодан. Это оказалось до нелепости просто, и миссис Стивенс даже не верилось, что на Клэпем-джанкшен все может пройти без сучка без задоринки. Потом она вдруг догадалась, что на самом деле все было не очень-то просто – так лишь казалось благодаря ее мужу. Следуя за ним по платформе, она безгранично восхищалась его молчаливой целеустремленностью. Казалось, что Клэпем-джанкшен пробуждает в нем скрытые способности. Мистер Стивенс и сам думал точно так же. Он чувствовал в себе этот врожденный дар и считал, что обладает талантом руководить другими. Обычная жизнь предоставляла для этого мало возможностей. Чтобы его способности проявились, требовались или Клэпем-джанкшен, или прорыв водопровода.

Не то чтобы мистер Стивенс был чересчур сентиментален – пожалуй, не больше среднего. Просто он научился оживлять серые будни, раскрашивая в календаре красным любой мало-мальски достойный этого день. Он делал это совершенно интуитивно, совершенно неосознанно, потому что уж кто-кто, а он-то ни за что бы не счел свою жизнь серой. Пожалуй, справедливее было бы сказать, что он обладал талантом устраивать особенные дни, которые так укрепляют отношения в семье. В этих днях было даже что-то от ритуала – ритуала, объединяющего все семейство и в мыслях, и в делах. Сочельник, Духов день, банковские каникулы в августе, дни рождения домашних – все это сверкало беззаботным ярко-алым цветом. Канун Нового года и канун Отъезда были отмечены более приглушенным и задумчивым красным: первый потому, что он робко призывал к пробуждению угасающих надежд, а второй потому, что он предвещал повторяющийся каждый год всплеск эмоций, которые мистер Стивенс никогда не пытался, да и не хотел ни исследовать, ни понимать.

Набранная жирным шрифтом табличка в конце платформы гласила: "ПОСТОРОННИМ ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН". Он часто размышлял над этой фразой, со страхом гадая, какие опасности таит уходящая вдаль асфальтовая дорожка, и однажды - с дрожащими коленями и колотящимся сердце - сделал шаг за щит с табличкой и стоял там ликующе, пока отец резко не окликнул его.

Ложась в постель, он часто снова и снова переживал этот момент - момент триумфа, раскрывающий истинную сущность железнодорожных служащих. Они мошенники. Он шагнул за щит, и с ним ничего не случилось. Они просто повесили там эту табличку, потому что любят все портить - им досадно, что другие испытывают радость, которую они сами же невольно доставляют.

Если бы кто-то из членов семьи вдруг спросил миссис Стивенс, что в отпуске нравится ей больше всего, она бы ответила: "Конечно, мне все нравится — а как же!" Что еще она могла сказать? Отпуск существует для того, чтобы им наслаждаться, и точки. Она знала, что остальные дорожат каждым мгновением — начиная с того момента, как проснутся утром, вплоть до того момента, как лягут спать. Для них было немыслимо даже представить. что одна часть отпуска может оказаться лучше других, и миссис Стивенс считала своим долгом чувствовать то же самое — и радоваться каждой минуте.

Допустим, однако, что по какой-то причине ее вызвали на официальное судебное заседание и она поклялась не лгать. Разумеется, она бы испугалась и совершенно не захотела бы признаваться — вдруг ее неправильно поймут? — но все же сказала бы правду, и прозвучало бы это так: "Больше всего мне нравится тихий час после ужина, с девяти до десяти, когда Эрни в постели, все остальные ушли, а я сижу одна в гостиной, в уютном кресле, с рукоделием и рюмочкой портвейна".

Эти слова показались бы страшной неблагодарностью, и все решили бы, что она угрюмая, нелюдимая старуха, любительница выпить тайком, ненавидящая собственную семью, — да бог знает кто еще. Однако такой портрет не имел с ней ничего общего: тех причин, по которым ей нравился этот тихий вечерний час, вовсе не стоило стыдиться.

... Дома, на Корунна-роуд, ничто не могло сравниться с этим восхитительным часом ничегонеделания. По вечерам ее ждали посуда, которую надо было мыть, завтрак, который надо было готовить, и неожиданные мелкие хлопоты, которые, будто сговорившись, не давали ей даже присесть.

Насколько иначе все было в "Прибрежном"! У нее уходило по крайней мере два-три вечера на то, чтобы осознать это и начать в полной мере наслаждаться отдыхом. Не надо мыть посуду! Не надо готовить завтрак! Не надо чистить обувь! Ничего не надо делать, сиди себе и отдыхай; даже думать ни о чем не надо, если не хочется. Эти чудесные часы были для нее самыми благотворными за весь отпуск.

Она чувствовала себя до невозможности распущенной, когда заказала портвейн у бакалейщика, но потом с радостью обнаружила, что это пошло ей на пользу. Рюмочка после ужина — восхитительное тепло, проливающееся в горло, — и такое чувство, будто по жилам растекается блаженство. Это было прекрасное, долгое ощущение, и с тех пор мистер Стивенс настаивал, чтобы она выпивала бутылку каждый отпуск. Пока остальные отправлялись на вечернюю прогулку, она садилась поудобнее в кресле и наливала себе рюмочку с чистой совестью, потому что это было лекарство, и наслаждалась им, потому что это был портвейн. Она делала такие крошечные глоточки, что ни один из них как будто не доходил до желудка: все они словно растворялись на языке и согревали горло.