Цитаты из книги Karaļvalsts

— Рой о птицах знает больше, чем обо всем остальном. Разве что о машинах столько же. И о заправках.
— Но не про людей, – добавила Шеннон.
По интонации я так и не понял, вопрос это или утверждение.
— Именно, – подхватил Карл, – поэтому он и давал людям названия птиц. Папа был рогатым жаворонком. А мама – каменкой. Дядя Бернард – болотной овсянкой, потому что сперва учился на священника и лишь потом передумал и стал автомехаником, а у болотных овсянок белый воротничок.
Шеннон засмеялась:
— А ты, дорогой, – ты кем был?
— Я был… Кем уж я был-то?
— Луговым коньком, – тихо проговорил я.
— Значит, луговой конек красивый, сильный и умный? – хихикнула Шеннон.
— Может, и так, – поддакнул я.
— Это потому, что он летает выше других, – объяснил Карл, – а еще он громкоголосый и совершает… как уж это называется?
— Вокальные полеты, – подсказал я.

– Если грифы без спроса въезжают к тебе в дом, то дело ясное – жить тебе осталось недолго.

Грифами он называл дочь с зятем.

Дядя говорил, что ничего плохого дочка ему не сделала и что она просто не нравится ему как человек. Однако я прекрасно знал, о ком думал дядя, объясняя, кто такие мародеры: это, мол, те, кто по ночам подает кораблям ложный сигнал, а после кораблекрушения эти самые корабли грабит.

Дочка дважды приходила к нему в больницу. В первый раз узнавала, сколько ему осталось, а во второй – за ключом от дома.

Чуть позже вечером, когда мы с Карлом и Шеннон в шестой раз проговаривали план, Карл кивнул, и мы оба посмотрели на Шеннон, она выдвинула свое требование:
— Если я в этом участвую и у нас все получится, отель будет строиться по моим оригинальным чертежам, до последней детали.
— Ладно, – согласился Карл после недолгого раздумья. – Я сделаю все, что в моих силах.
— Не потребуется, – сказала Шеннон. – Потому что строительством буду руководить я, а не ты.
— Послушай…
— Это не просто уловка, а ультиматум.

Действительно интересно наблюдать, как первая настоящая осенняя буря в ноябре вновь проверяет на прочность крыши деревенских амбаров, и думать, что в этом году ей повезет: одну из них она сорвет, и ты увидишь, как крыша, словно огромная жуткая пила, на ребре катится по земле, а затем разваливается на части. А потом именно это и случается. Следующая мысль: а что, если бы на пути пилы оказался человек? Ты этого, естественно, не хочешь, однако отбросить мысль полностью не удается, вот ведь было бы зрелище. Нет, ты этого не хочешь, поэтому, знай я, какую цепочку событий запущу, поступил бы по-другому. Но я этого не сделал, а значит, и не могу утверждать, что поступил бы по-другому, будь у меня еще один шанс, но без дополнительных сведений.
И если ты собственной волей направишь порыв ветра на крышу амбара, то что произойдет дальше, тебе уже неподвластно. Амбарная крыша, острая как бритва черепица, держит курс на стоящего на земле одинокого человека, и тебе остается лишь наблюдать за происходящим со смесью ужаса, любопытства и раскаяния – из-за того, что какая-то часть тебя на это надеялась. А вот к следующей мысли ты, возможно, не готов: вот бы самому быть тем стоящим на земле человеком.

Масса, помноженная на скорость. Транспортное средство движется к пропасти. Черная масса, состоящая из металла, хрома, кожи, пластика, стекла, резины, запахов, вкусов, воспоминаний, которые навсегда останутся с тобой, и любимые люди – ты думал, что никогда их не потеряешь, – катятся от тебя прочь. Я начал движение, запустил цепочку событий в этом повествовании. Но в какой-то момент – безумно сложно сказать, в какой именно, – повествование само стало принимать решения, сила тяжести – на водительском сиденье, транспортное средство наращивает скорость, движется само по себе, и для исхода теперь не важно, передумал я или нет. Масса, помноженная на скорость.