Цитаты из книги Когда запоют мертвецы

Первая настоящая дружба – как первая любовь: если и не остается с тобой на всю жизнь, то все равно никогда не забывается.

Злые слова способны разрезать полотно дружбы легче, чем горячий нож – подтаявшее масло.

Врать стоило как можно меньше: хорошая ложь всегда должна быть окружена правдой, как те самые островки суши – озерной водой.

– Горе не ломает женщин, – отозвалась она безмятежно, откинувшись назад и выпуская облачко дыма из ноздрей. – Только мужчин.

Он не мог пообещать Эйрику освобождение, но предлагал честный суд. Разве стоит невиновному бояться честного суда? Да, стоит – и, пожалуй, больше, чем суда нечестного.

– Хочу вытащить его, чтобы бросить, – сказала она, – или убить. Пока не могу выбрать, что именно.

Восхищение собственной ловкостью переполняло ее. Ум Дисы был устроен очень просто: она радовалась, когда добивалась желаемого, и злилась, когда победа ускользала. В глазах чудовища девочка разглядела и нечто знакомое: любопытство. Быть может, думала Диса, шагая к усадьбе, оно сейчас тоже рассказывает своим подводным собратьям, что приручило человека..."

Рябиновое дерево прорастает на могиле безвинно убиенного…

Увози свою книгу как можно быстрее. Ты ради нее рискнул жизнью – вот и посмотрим, стоила ли она того.

...- Мне тоже, знаете ли, интересно, чем дышит простой народ.

– О, это совсем несложно выяснить, ваша честь. – Эйрик заговорил еще до того, как успел хорошенько подумать. – Вам достаточно обойти свой собственный дом и обратиться к осужденным, что сидят в яме в ожидании альтинга. Если их хорошенько накормить и позволить вытряхнуть вшей из одежды, они расскажут вам все, что захотите услышать.

Хотя отец любил говорить, что без него дома все развалится, за неделю его отсутствия почти ничего не изменилось: сломанное тут же чинилось, а порванное – штопалось, еда готовилась как раньше, одежда вязалась, а коровы доились. Дела шли споро.

-...Не обременяешь ли ты свою семью, дитя мое?

(...) – Не обременяю, – решительно ответила она и приподняла свое вязание. – А вот ваши руки в праздности, преподобный Свейнн.

Она еще никогда не видела, чтобы люди так раздувались! Казалось, что щеки пастора вот-вот порвутся от напряжения. Шея пошла красными пятнами, заметными даже в свете лампы.