Цитаты из книги Деревня без мужчин

Бедная та птица, которая рядится в чужие перья.

Новый Такмак был ненамного больше Старого. Но несколько двухэтажных домов с железными крышами, сельсовет, столовая, больница и аптека, лавка и базарная площадь придавали деревне другой вид. И люди. Здесь, в новой деревне, жили счетоводы, учителя, школьники и съехавшийся со всех сторон народ.

Поначалу беженцы из Эстонии чувствовали себя временными, случайными жителями колхоза. Они надеялись, что скоро можно будет собираться домой. Это случится очень скоро, сомнений  не было. Поэтому всё было здесь чужим: и хлеб, и нормы, и колхозные дела, и растянувшаяся почти на два километра деревня Старый Такмак.

Зверствовали фашисты. В Ленинградской области фашисты посадили на кол школьного учителя. В Туле закопали по шею в землю председателя колхоза Морозова. В Московской области в деревне Новинки палачи отпилили ржавой пилой правую руку у четырнадцатилетнего Вани Громова. В Орле, в деревне Донец, они требовали, чтобы мать своими руками обложила дочь соломой и сожгла.

С горькой улыбкой смотрел Рахманов на детей, сосавших кусочки хлеба. Как конфету.
Хлеб ты мой, хлеб! Мы то знаем цену хлеба...Навеки должна каждая мать внушить своим детям уважение к хлебу и презрение к тем, кто даёт хлебу заплесневеть или выбрасывает чёрствый хлеб.

Эстонец лейтенант Свен Лутсар очаровал Ванду почтительностью, он всегда говорил с дамами стоя, был очень внимателен и чрезвычайно скромен.
Они вспоминали о прошедших временах, когда всё было только хорошо, только красиво:  зажиточные хутора, большие стада, сколько угодно масла, молока, мяса...много красивых вещей в магазинах!
В этих воспоминаниях Таллин превращался в маленький Париж, Тарту - в Оксфорд, а Усть-Нарва - в Ниццу.

Очевидно, разговоры о создании эстонских национальных частей было правдой. Значит, правда, что эстонское советское правительство мобилизует свои рабочие кадры и помогает эвакуированным. Что-то происходит, что-то движется, но не всё доходит сюда, в деревню Такмак.

Деревня всё-таки была маленькая. Ничто не оставалось здесь незамеченным: кто как жил, случалось хорошее или плохое, кто трудился больше и лучше других, чья мать получала извещение с фронта, нарушала ли супружескую верность какая-нибудь солдатка, пьянствовал ли Йемель с Абдуллой или в столовой. В Новом Токмаке,  продавали по государственной цене пирожки из белой муки, - все становилось известным тут же.

Деревня была разделена на лагеря. На поля за несколько километров везли питьевую воду, свежий хлеб и жирную похлёбку в больших котлах. В обед дети постарше приносили грудных младенцев, - они спали в тени под ольхами, и усталые, запыленные матери кормили их. После коротенького отдыха, который, казалось, утомлял ещё больше, работа продолжалась до темноты.

За день до начала жатвы громом ударило известие: мужчин - в военкомат. Как же так? Всех мужчин из деревни под ружьё? А зерно? Кто поля уберёт? Но война не спрашивала. Фронт требовал хлеба и солдат.

А вечером женщины шли через реку в Новый Такмак и садились в ряд на лавочки перед почтой. Всегда находились счастливцы, которым говорили: "Танцуй!" - и вручали треугольный конвертик с лиловыми печатями.
А из Эстонии не приходило ни строчки. Ни писем, ни открыток, на которых Площадь Башен или Тоомпеа, Тартуский университет или озеро Вильянди. И никто не подходил к эстонцам, держа письмецо или открытку за спиной, и не говорил никому из них:
- Танцуй!

Жизнь в Старом Такмаке подчинялась строгому ритму. Бригадир на рассвете ходил под окнами и слышал всех на работу, у амбара выдавали на руки грабли, вилы, косы, взрослые уходили в поле, и в деревне оставалась бесштанная, в одних рубашках детвора.