Роман "Собор" входит в "католическую" трилогию (условную, я бы сказала) Гюисманса и является её заключительной частью. Предыдущие части я не читала, и меня сперва как-то смутило, что я начинаю цикл с последнего романа. Но оказалось, что мои опасения безосновательны. Трилогию, как и сам "Собор", можно начинать с любой части и с любого места, на мой взгляд, последовательность тут вообще не имеет значения. "Собор" представляет собой более-менее структурированный и разумный, но всё же поток сознания. Читатель буквально находится в голове у главного героя романа - Дюрталя, который ко времени действия произведения уже очень серьёзно обратился в католичество. Говорить о каком-то серьёзном внутреннем обращении, охватившем всё существо Дюрталя, на мой взгляд, не приходится. Конечно, он очень очарован католической эстетикой и в особенности средневековым искусством, здесь у него действительно произошёл серьёзный "сдвиг". Но насколько можно судить о его прошлом, кажется, что глобального внутреннего преображения в нём не произошло. Он по-прежнему остаётся этаким кабинетным интеллектуалом, чрезвычайно скрупулёзным и занудным, только переместившимся из контекста декаданса своего времени в католичество и полностью замкнувшимся в нём. Ряд обстоятельств - внутреннее и внешнее разочарование в жизни, уже имеющийся большой интерес к средневековой духовности, а также в целом взросление и воспитание в католической среде - сделали своё дело, и обращение Дюрталя в католичество было почти неизбежно. Круг его интересов и общения окончательно сузился, он полностью погрузился в церковную жизнь. "Собор" - это прекрасное описание того, какой стала жизнь Дюрталя. Он целиком состоит из внутренних монологов главного героя с самим собой, бесед со священнослужителями и прихожанами и различных внутренних переживаний, которых, впрочем, совсем немного. Сюжета в романе практически нет; этим, а также обширными разговорами и описаниями он похож на произведения Пруста, но по сравнению с Гюисманском Пруст - это просто остросюжетный писатель, потому что действий в его романах гораздо больше, а также присутствует какой-никакой сюжет, который как-никак, а влияет на повествование. У Гюисманса сюжет вообще не несёт никакой смысловой нагрузки, книгу можно читать хоть с середины, хоть с конца. Примерно 95% текста - это размышления немногочисленных персонажей на тему католичества: его искусства, церемониала, истории, библеистики, агиографии и т.д. Если книгу слегка переписать и структурировать, то может получится неплохой справочник по феномену католичества. Даже странно, что Гюисманс сделал из этого роман, а не сборник эссе, скажем, потому что книга гораздо больше похожа на нон-фикшн. Издание, в котором я читала "Собор", снабжено огромными комментариями с краткими житиями святых, которые упоминаются в романе, что также даёт серьёзный справочный материал. Буквально всё, что попадается Дюрталю на глаза, анализируется с точки зрения религии, её учения, символики. Каждый увиденный предмет, каждое действие вызывают размышления или диалог на много страниц, в котором рассказчик углубляется в такие дебри, что уж и забываешь, чем всё это вызвано. Дюрталь - это ходячий справочник; кажется, что в его голове умещается больше информации, чем в пятитомной католической энциклопедии. В то же время Дюрталь испытывает большие сомнения и метания: с одной стороны, социальная жизнь окончательно ему наскучила, он ненавидит общественные места, скопления людей, да и большинство окружающих, если честно, тоже (что позволяет усомниться в его внутреннем обращении к христианству, потому что людей он презирает и избегает их, не скрывая этого и не испытывая по этому поводу никаких проблем, в то время как, например, его жутко тревожит тот факт, что он не испытывает каких-то определённых чувств, которые ему хотелось бы испытывать в храме). С другой стороны, идея затвориться в монастыре тоже его пугает, ведь монастырь - это, в первую очередь, строгий устав, а Дюрталь хочет одновременно и некоего, одному ему понятного самобичевания, и свободы в том, чтобы быть самому себе господином. Вот и возникает дилемма: в миру как бы нет достаточного самоограничения, а в монастыре оно наоборот слишком значительное. Дюрталь в замешательстве (впору уж собственный орден создавать). На этом его противоречии и построен весь роман, будто впитавший в себя противоположность первой и второй частей, это его главная интрига. В "Соборе" я не вижу какого-то особого подтекста, здесь автор просто создаёт своё альтер-эго, существующее, быть может, в более идеальной среде, чем он сам, но при этом не лишённое тех внутренних сомнений и беспокойств, которые, видимо, испытывал и сам Гюисманс. Несмотря на неприязнь Дюрталя к своей эпохе и ощущаемому всюду упадку, роман всё равно получился очень декадентский, описательный, въедливый по отношению к мелочам и эстетической стороне повествования, то есть изменился только контекст. Дюрталь сам по себе персонаж, на мой взгляд, неприятный - он, несомненно, интеллектуал и эрудит, достойный изумления, но и в этом выражается его эгоистичный и брюзгливый характер. Люди ему либо противны в большинстве своём, либо интересны, но только как носители полезной для него информации. Узнать о тех, с кем он общается, что-то большее, чем их культурные и религиозные знания, проявить к собеседнику интерес как к личности - об этом Дюрталь не слышал. Всё же роман, бесспорно, чрезвычайно красивый - прямо как Шартрский собор, который, наравне с Девой Марией, аннотация называет действительно главным героем этой книги. Он многогранный и выверенный, им можно подолгу любоваться и изучать каждую деталь. Над изданием серии "Гримуар" комментатором проделана огромная работа. И всё же в данном случае требуется не просто добротно комментированное, но ещё и иллюстрированное издание, чтобы можно было посмотреть все соборы, произведения искусства, архитектурные детали и прочее, что упоминается буквально на каждой странице романа и требует наглядности.

У этой книги есть один существенный недостаток. Точнее, это даже не недостаток, а тот факт, что для ее полноценного воспрития некоторым читателям одного лишь текста может оказаться мало. Проще говоря: книга в основном посвящена Шартрскому Собору, с самыми подробными описаниями его внешнего вида и интерьера, поэтому желательно находиться рядом с ним, если уж эта книга попадет к вам в руки. Это не недостаток книги, но возможная проблема самого читателя.

Однако если позабыть о том, что мне не посчастливилось посетить Шартр в этом сентябре, нельзя не признать, что "Собор" - это детальнейший путеводитель по средневековому религиозному символизму, одной из наиболее выраженных форм которого стало готическое искусство. Осведомленность автора в этом вопросе поражает: обширнейшие познания в символике архитектурных элементов, скульптуры и живописи, рассуждения на тему религиозного исскусства, глубочайший анализ творений средневековых авторов, многочисленные отсылки к трудам и именам, знание которых, думается, и Умберто Эко сделало бы честь... И на фоне всего этого - художественная канва, душевные метания главного героя, которые, правда, лично мной остались несколько непонятыми, но это уже из-за незнания предыстории.

В общем, книга весьма любопытная, но, повторюсь, мне недоставало некоторой осязаемости, что ли. Несколько иллюстраций могли бы существенно помочь делу, но их нет. Однако нет худа без добра: эта книга меня сподвигла на то, чтобы разыскать и скачать замечательный сборник-альбом Готика: Архитектура. Скульптура. Живопись и приступить к его чтению. И это прекрасно!

Какое смирение! Да я похож на горгулью: как у нее через все поры выходит вода, так у меня тщеславие!

До чего же хорош этот Дюрталь! Едкий, колючий, ироничный; чуждый смирению, но совсем не чуждый гордыне. О таком герое остается только мечтать, если дело происходит в Шартре. Если дело происходит в Шартре, остается только мечтать, чтобы этот Дюрталь пробыл там подольше. Его беседы с аббатами и самим собой суть готовый справочник по символической истории христианства — только беседы эти во много раз образнее и романтичнее справочника. Перемежаясь с бытом, они окунают с головой в мир символа и мифа.

Что такое символ? По словарю Литтре, это «фигура или образ, употребляемый как знак иной вещи». Мы, католики, даем более точное определение, указывая, вслед за Гуго Сен-Викторским, что «символ есть аллегорическое представление предмета христианского учения в чувственной форме».

Лишь дважды за всю историю архитектуры, — говорили нам на лекциях по искусству, — конструкция и образ были едины. Лишь дважды конструктивное и декоративное начало работали не просто в синтезе, но в абсолютном слиянии, проникая друг в друга до полного растворения. Речь шла о древнегреческих храмах и готических соборах.

Соборы Гюисманса предельно интегрированы в пространство: они неотделимы от Ветхого и Нового Заветов, от образов Марии и Христа и больше — от самой природы, растений, минералов. Здесь всё подобно всему; здесь то, что внизу, служит отражением того, что в небесах. Как и должно быть. Как было всегда.

...Средневековье, зная, что все на земле знак и подобие, что видимое ценно лишь потому, что скрывает невидимое, не давало, в отличие от нас, вводить себя в обман видимостью, изучало эту науку весьма подробно, сделало ее помощницей и служанкой мистики.

Мистика «Собора» — глубинная, хтоническая. Она — наконец-то! — не отрицает языческие корни, не клеймит все неугодное греховным и лукавым, но позволяет Нижнему миру проникнуть в пространство храма. Нет для нее лучшего символа, чем Черная Мадонна — Мадонна-Исида, Мадонна-Венера, стоящая в крипте, под землей.

Притом это совсем особая Богородица, неизбежно сохранившая связь с окружающей Ее средой: черная, приземистая, шероховатая, как и заключающая Ее рака из песчаника.

Лишь дважды за всю историю архитектуры — в древнегреческих храмах и готических соборах — конструкция и образ были едины. Но если древние греки воспевали жизнь, христианская культура воспевает смерть. Жизнь для нее лишь подготовка, предыстория; путь к посмертию. Готический собор — портал в трансцендентное. Его внутреннее пространство устремлено вперед и вверх глубже и яростнее, чем человек способен осознать, принять и вытерпеть. Он растворяет не только конструкцию, подчиняя ее своему образу, но растворяет и всякого входящего — внедряя свою плоть, делая частью конструкции. Свет, льющийся из витражных окон, окрашивает чрево храма в цвета-отголоски горнего мира.

...а в мире земном, тем временем, всё до смешного злободневно.

Среди скульптур алтарной ограды этого храма есть изображение Обрезания Господня: святой Иосиф держит младенца, Богородица готовит пеленки, а первосвященник подходит, чтобы совершить операцию. И нашелся же полоумный причетник, что нашел эту сцену неприличной и приклеил Младенцу Христу на животик бумажку! Бога сочли непристойным, новорожденного младенца соблазнительным — дожили!

Готический собор соединяет в себе конструкцию и образ, мир горний и мир земной. «Собор» Гюисманса соединяет трансцендентное и бытовое, божественные откровения и мещанскую глупость, размышления о Священном Писании и бараньей ножке... И не делает различий. Я поставила его между Символической историей европейского средневековья и альбомом готической архитектуры. В комплекте они производят неизгладимо прекрасное впечатление.