Человеку важно чтобы его уважали, важно иметь свое мнение и возможность его выразить, важно осознавать, что он что-то умеет. У Норы Хельмер ничего этого нет. Она живет абсолютно по одобряемой в то время схеме. Женщина должна только заниматься домом, быть развлечением для мужа и помалкивать. Считалось, что у женщины по определению не может возникнуть ни одной умной мысли. Вот такие люди как Торвальд и самоутверждаются за чужой счет. Говоря жене, что она мотовка, беспомощное созданьице, он не только чувствует себя сильным и мужественным, но и уничтожает ее волю, чтобы полностью контролировать. Он постоянно с ней сюсюкается с такой ноткой покровительства: белочка надулась, малютка Нора, птичка и опустила крылышки, будь моим милым жаворонком, как всегда. Так не могло продолжаться вечно, Нора в глубине души понимала, в каком она положении, но боялась признаться в этом самой себе. Она догадывалась, что для мужа лишь кукла.

НОРА. Нет, боже избави, что ты! Он такой строгий по этой части. И кроме того, с его мужским самолюбием… Для него было бы так мучительно, унизительно узнать, что он обязан мне чем-нибудь. Это перевернуло бы вверх дном все наши отношения. Наша счастливая семейная жизнь перестала бы тогда быть тем, что она есть. ФРУ ЛИННЕ. И ты никогда ему не скажешь? НОРА (подумав и слегка улыбаясь). Да… когда-нибудь, пожалуй… когда пройдет много-много лет и я уж не буду такая хорошенькая. Ты не смейся. Я, разумеется, хочу сказать: когда я уже не буду так нравиться Торвальду, как теперь, когда его уже не будут развлекать мои танцы, переодевания, декламации. Тогда хорошо будет иметь какую-нибудь заручку… (Обрывая.)Вздор, вздор, вздор! Этого никогда не будет!..

То как Торвальд отреагировал на тайну Норы отдельная история.

ТОРВАЛЬД. Была лицемеркой лгуньей…хуже преступницей! О, какая бездонная пропасть грязи, безобразия! Тьфу! Тьфу!

Никакого понимания, что она поступила единственно возможным образом. Такая реакция мужа стала для Норы толчком к осознанию своего положения и к первому шагу становления сильной личностью.

НОРА (невозмутимо). Я хочу сказать, что я из папиных рук перешла в твои. Ты все устраивал по своему вкусу, и у меня стал твой вкус или я только делала вид, что это так, – не знаю хорошенько. Пожалуй, и то и другое. Иногда бывало так, иногда этак. Как оглянусь теперь назад, мне кажется, я вела здесь самую жалкую жизнь, перебиваясь со дня на день!.. Меня поили, кормили, одевали, а мое дело было развлекать, забавлять тебя, Торвальд. Вот в чем проходила моя жизнь. Ты так устроил. Ты и папа много виноваты передо мной. Ваша вина, что из меня ничего не вышло. НОРА. Я в это больше не верю. Я думаю, что прежде всего я человек, так же как и ты, или, по крайней мере, должна постараться стать человеком. Знаю, что большинство будет на твоей стороне, Торвальд, и что в книгах говорится в этом же роде. Но я не могу больше удовлетворяться тем, что говорит большинство и что говорится в книгах. Мне надо самой подумать об этих вещах и попробовать разобраться в них.

В основе пьесы лежат реальные события. Прототипом Норы стала писательница Лаура Киллер. Точно так же как Нора, Лаура втайне от мужа взяла ссуду на его лечение. Когда он все узнал, то под давлением родных развелся с Лаурой и поместил ее в психбольницу. Но потом взял обратно. В жизни все оказалось еще печальней. Возможно, Ибсен уходом Норы из дома хотел показать, как считал нужным поступить Лауре?

Главная героиня – Нора Хельмер – молодая жена и мать, внешне довольная своей жизнью и благополучием в семье.

Муж воспринимает её как милую, лёгкую, почти игрушечную фигурку – как «жаворонка», «белочку», а временами кажется, что и вовсе как интерьерное решение. И вроде бы всё хорошо, но за всей этой напускной лёгкостью скрывается гнетущее внутреннее напряжение, ведь Нора живёт в мире, где никто не видит в ней личность.

В течение всей пьесы Нора проходит путь от наивной и зависимой представительницы слабого пола к женщине, которая начинает осознавать собственную ценность и интеллектуальную самостоятельность. Её главный конфликт – не с мужем, а с системой ценностей и убеждений, которая существовала ещё задолго до появления на свет самой Норы.

О чём книга? • о роли женщины в обществе и о том, как социальные ожидания формируют личность; • о браке как о системе взаимных иллюзий; • о пробуждении самосознания; болезненном и неизбежном.

«Кукольный дом» – это драма, которая за внешней простотой бытовых, самых заурядных, диалогов, скрывает глубокий социальный и психологический конфликт. Генрик Ибсен показывает брак не как романтический союз, а как систему ролей, в которой один играет сильного и разумного, а второй – удобного и декоративного. Догадайтесь, какую именно роль по факту рождения предписывали женщине в XIX веке?

Особая сила пьесы – в постепенном внутреннем взрослении героини, через спокойные диалоги и осознание собственной значимости. В своё время это вызвало настоящий скандал, хотя сейчас, казалось бы, произведение далеко от радикального.

Моя оценка: 5/5

Сложность повествования: 2/5 (язык доступный, структура линейная, сложность – в подтексте).

Логичность финала: 5/5.

Для кого: • для тех, кто интересуется темой гендерных ролей и институтом брака; • для любителей психологической драмы.

Что почитать / посмотреть, чтобы настроиться: • статьи о движении за права женщин в XIX веке – для понимания общественного фона; • экранизации и театральные постановки «Кукольного дома»; все режиссёры по-разному расставляют акценты: от социальной критики до интимной психологической драмы.

Писать рецензии на книги «самиздатных» авторов очень ответственно: у тебя нет ни контекста, ни жизнеописания, ни истории, ни других книг. Только текст и потенциальные смыслы. С другой стороны, это захватывает: ты одна в чистом поле, над которым пролетает то голос автора, то мысли героев, то бессмыслица падальщиков.

К текстам пьес я пока подхожу аналогично, потому что я их читаю, а не смотрю. Хотя судя по двум прочитанным пока пьесам Г. Ибсена, есть что исследовать и в его жизни, и в творчестве, и подходе. И у него явно много багажа за писательским пером. Но всё же рискну.

Про что пьеса? Про семейные ценности и то, что обман даже ради любви — так себе перспектива. Нора, супруга успешного адвоката, мать троих детей, в самом начале семейной жизни заняла денег у одного «частного юриста», чтобы муж смог съездить вылечиться. Под новый год «юрист» приходит в дом Норы и шантажирует её. Правда вскрывается, последствия — отлично прописаны в книге.

Что в конце 19-го века, что почти в середине 21-го у женщины ещё не так много прав, как у мужчины. Поэтому рассуждения автора про положение женщин в обществе как скромной хранительницы очага до сих пор актуальны.

Лёгкий слог и простая речь. Понятный смысл и множество подтекстов с отсылками и возможностью поразмышлять ещё после прочтения. Один танец «тарантелла» чего стоит: Нора танцевала его с мужем на праздничном вечере, после которого всё и вскрылось. Как рана от укуса, из которой тут же пошёл яд. Почти агония, предсмертный шаг в надежде остаться в этом мире. Но Нора решает умереть.

Тарантелла — единственный эффективный метод лечения тарантизма в XV в. – специфического психического расстройства, одной из форм истерии (сопровождалось бредом, галлюцинациями, судорогами). Часто больной умирал.

И возродиться как свободная женщина, больше ничего не скрывающая и не боящаяся. Потому как всю свою жизнь она скрывала какие-либо мелочи от мужа, который воспринимал её как свою куклу, которую он одевает и временами выходит в свет. Название пьесе не просто намекает на это, оно кричит и семафорит: всё вокруг героев пластмассовое, тошнотно-розовое и непригодное для использования в нормальной жизни.

Виновата ли она в этом сама? Безусловно: допустила игры по отношению к себе, позволила запереть себя в просторной клетке и не доверяла супругу. Можно возразить, что в ту эпоху женщине невозможно было выжить, поступи она иначе. Да, но подделка документов во все времена каралась по закону. Нора пошла на это осознанно, чтобы сохранить брак и здоровье мужа.

Новый год как смена эпох, календаря, желаний и действий — ещё один показательный момент в пьесе. У Норы есть возможность начать всё заново, на что она и решается, дав мужу свободу в канун праздника. Ни обязательств, ни планов, ни решений, кроме одного: быть собой и жить с собой.

Так необходим ли и допустим обман во имя любви? Вопрос не открытый, но непростой: каждый ответит по своим ценностям и видению момента жизни. Стоит только задуматься вот о чём:

1. Какие границы личной свободы допустимы в отношениях? Как поступок Норы — её уход из дома — отзывается в вас? Решились бы вы на радикальный шаг ради собственного самоопределения?

2. Что для вас важнее в паре: честность или внешнее благополучие? Как вы воспринимаете выбор Норы не рассказывать правду мужу до последнего? Насколько вы готовы к полному доверию — или вам ближе компромисс ради спокойствия семьи?

3. Где проходит грань между любовью и проявлением власти? Видели ли вы в своей жизни ситуации, когда «забота» превращалась в контроль? Насколько вам важно равенство в отношениях?

4. Как вы относитесь к прощению и предательству? Простили ли вы себе или близкому поступок, подобный лжи Норы или равнодушию её мужа? Что труднее — предать или быть преданным?

5. Семья: убежище или ловушка? Когда вы думаете о семье, что для вас важнее: личное счастье каждого или роль «ячейки общества», следование ожиданиям? Пошли бы вы против общепринятых правил ради себя и своих близких?

Приглашаю к честному внутреннему диалогу о том, как мы понимаем любовь, прощение и свободу в собственной жизни.

Кажуть, що книги Генріка Ібсена завершуються тоді, коли інші починаються. Тоді, коли, здавалося, має бути розв'язка, але герой натикається на іншу проблему — на іншу зав'язку.

Нора Хельмер жила щасливо. Її любили, вона була в очікуванні багатства і достатку, яке обов'язково на них звалиться, коли її чоловік отримає підвищення. Вона поводить себе досить легковажно, нібито грається, грається увесь час, це її роль — приносити щастя та радість у дім. Навіть тоді, коли починаються розмови про смерть. Атмосфера книги також святкова-святкова, ніби сама застигла «в очікуванні дива». Нора не думає про погане і своїм оптимізмом, веселістю ніби навіває радість на читачів — хочеться разом з нею сидіти біля каміна, сміятися, просто говорити.

Її сім'я здавалася ідеальною. Чоловік її, здавалося любив безмежно, плекав, діти обожнювали матусю. Любов виявилася не любов'ю до неї. Її не любили, вона не любила. Все вирішилося в один момент, в один вечір, коли всі застигли «в очікуванні дива»: і читачі, і глядачі, і сама Нора. Ми чекали на те, що все закінчиться по-іншому. Чекали на свято, на щасливе вирішення. Проте найбільший винахід саме «нової драми» — відкритий фінал.

Торвальд Хельмер — чоловік Нори — не любив Нору. Він любив її красу, любив її, як ляльку, з якою можна насолоджуватися, якою можна хвалитися, показувати іншим, одягати та берегти. Для нього Нора лише лялька, з якою цікаво гратися, як і для Нори її ляльки це її діти — їй також подобається з ними грати, стрибати, бігати. Рішення Нори — її перше власне рішення заради себе. Вона від нього не відмовиться.

У фіналі «в очікуванні дива»  лишаються всі, проте не Нора. Диво для неї уже сталося, проте зовсім інше, не таке, про яке вона думала. Оце очікування, напружене чекання лишилося Торвальдові. Він ніби застиг у вичікуванні, вслухуючись, чи не сталося диво для нього.

Перетягиваю рецензию (с минимальными изменениями) со своего удалённого аккаунта (кто не верит в моё авторство, пусть отдаст тексты на экспертизу... шутка). Кстати странно, что хотя аккаунт назывался Magister_Ludi (Ах Гессе, Гесее, тот самый Гессе, который жил до него), но при переходе на страницу рецензии пользователь меняется на пустой аккаунт "glory", но это лирика.

Погибших от голода заройте хлебом…

Отзыв касается не столько сюжета пьесы, сколько воздействия оной на читающего, поэтому рассказанные в нём вещи смело могут быть отнесены не только к «Кукольному дому», но и к другой прочитанной мной до конца ибсеновской вещи - «Приведения» (подозреваю: как и ко всему творчеству автора, исключая, разве что, стихотворения).

1. Пожалуй, самой поразительной чертой ибсеновских пьес является их вопиющая анти-пошлость. На поверхности - какой-то быт в самом примитивном его понимании, нелепое щебетание, пустые разговоры о том, чем люди мертвы - вся эта суета сует, а в глубине иное. 2. Между Сциллой и Харибдой: рискуя разорвать и без того эфемерную связность повествования, хочу добавить одно замечание. Его можно было бы добавить в виде дополнения в конце, но так как я хочу, чтобы его прочли, то и помещаю его здесь, ибо, по справедливом размышлении, понимаю, что и без того слишком злоупотребляю читательской благосклонностью, и практически никто не станет дочитывать эти вирши до конца. Замечание следующего характера: говоря выше о быте, нелепом щебетании и прочих интересностях, я, фактически, применительно к сюжету пьесы, осудил те попытки построения семейного счастья, то простенькое и неказистое счастьице земли, которое (героически?) пытаются построить Нора и Торвальд. Не слишком ли я поторопился? В конце концов, может быть, в глубине души все люди хотят чего-то подобного. Все, даже такие, кто, подобно тому пасторскому сынку, зовут прочь от всякого благополучия, от тёплого очага, от стабильной работы и мягких тапочек, на стужу, босяком в ледяную ночь. Пока я это писал, пришла новая мысль. А не спас ли Ибсен, введя в сюжет цепь событий, которая фактически приводит к распаду семьи и сожжению этого кукольного домика, Торвальда, а не Нору, - спасает его через боль и потрясение от полного превращения в пряничного человечка с окаменевшим сердцем? [С другой стороны, - дополнение сегодняшнего дня, - есть ли в тексте намёки на то, что именно Торвальд и его возрастание в центре истории?] Ведь именно будущее этой дамы — Норы, а вовсе не будущее Торвальда, видится мне наиболее сомнительным: фактически, в финале она в «густоте недомысли» сжигает все мосты за своей спиной, зная с определённостью, что на них есть прохожие!. 3. Так вот, быт, патока, щебет, но вдруг, простейшим вмешательством, ударом той же масти, вроде бы - быта, который обещает простейший бытовой конфликт, как максимум - неказистую трагедию с лодчонками, разбитыми о незыблемый монумент быта, всё в итоге становится с ног на голову: разверзается бездна страстей, да такая, что невольный ужас смешивается с невольным удивлением: откуда? откуда вот в этих людях взялось это? Почему эти марионетки, которых следовало лишь вывести на сцену, чтобы они пробубнили под нос несколько мыслей драматурга уставшей толпе, вдруг являют миру поразительное страдание и поразительный порок? Вместо бытового конфликта попадаёшь прямиком на метафизическую пытку, где пытают, перемалывают кости и выворачивают душу почему-то не им, а тебе! (Этим Ибсен напоминает мне другого "безумного норвежца" - Стриндберга, только тот достигал схожего эффекта совсем иными методами, в чём, кстати, и кроется, быть может, одна из главных прелестей искусства.) Впрочем, что удивительного в том, что самый оголтелый порок обнаруживается под скучным смятым одеялом? 4. Здесь я предлагаю договориться, что описанную выше метафизическую пытку, мы с вами будем нызывать "ибсеновский элемент". И проиллюстрировать важность этого «элемента» я берусь с помощью пары крошечных эпизодиков (которые по духу можно свести в один эпизод) из моей читательской практики. Так вот: случилось у меня как-то помрачение рассудка, результатом которого стало то, что я пару раз открывал (ибо больше 5-ти минут не выдерживал творящейся там саббры-кадабры, неудобоваримых шерри-бренди и мутной гипнэротомахии) книжку о сексуальной жизни подростков, само собой, американских (два Биг-Мака и корюшку), представлющую из себя беседы психо-аналитика/терапевта - я не разбираюсь - с местным конгломератом. Представленное действо, скажем прямо, достойно лучших театральных подмостков, - таинственная, сиречь ни чем не оправданная, ассоциация с "Лысой певицей" Ионеско: категорические речи, безапелляционно-догматический тон, нарочитое заламывание вымытых с мылом ручек, жеманно закатанные к небу глазки и тонны пафоса, тонны, тонны пафоса на наши нежные души и уши, а над всем этим наш психоктототам задорно скачет вкруголя, разбрызгивая вокруг себя из горшочка а-ля Винни-Пух розовое масло, распевая: Друзья, с вами всё в порядке - это нормально, - и в конце обязательная улыбочка. И смешно и гадко, и гадко и смешно (хоть бы раз кому-то она сказала: нет, грязный садо-педо-лоликонщик, ни хрена это не нормально [Вообще, интересная работа у этой женщины - этот хитрожопый аргонавт получает деньги за то, что доказывает юному дегенерату, какую ерунду бы он не отчебучил, что с ним всё в порядке]). 5. Так вот, ежели выкинуть из пьес Ибсена "ибсеновский элемент", - эти дрожжи, позволяющие банальнейшим, пошлейшим, скучнейшим и, пожалуй, отчасти карикатурнейшим сюжетам подняться на невиданную по воздействию на читающего (предпочитаю иметь театр непосредственно в голове, ибо его не испортят ни актёры, в том числе и неудачный подбор оных, ни постановщик) высоту, - и на выходе получим ровно то же убогое и, в общем-то, оскорбляющее хороший вкус, действо, что и в книженции о подростках и их случках. "Кукольный дом" (хочется сказать: прекрасное в своей беспощадной меткости название) в этом варианте выглядел бы так: Нора (Плаксивым истерическим голосом): Нет, я не могу, я ухожу! Я должна разобраться-а-а-а-а! Торвальд: (басит, подняв глазу к потолку и простирая к Норе руку) Стой, дура! А это уже "Санта-Барбара" какая-то и прочий Гарсиа Маркес.

Погибших от голода заройте хлебом…

Отзыв касается не столько сюжета пьесы, сколько воздействия оной на читающего, поэтому рассказанные в нём вещи смело могут быть отнесены не только к «Кукольному дому», но и к другой прочитанной мной до конца ибсеновской вещи - «Приведения» (подозреваю: как и ко всему творчеству автора, исключая, разве что, стихотворения).
Пожалуй, самой поразительной чертой ибсеновских пьес является их вопиющая анти-пошлость. На поверхности - какой-то быт в самом примитивном его понимании, нелепое щебетание, пустые разговоры о том, чем люди мертвы - вся эта суета сует [Между Сциллой и Харибдой: рискуя разорвать и без того эфемерную связность повествования, хочу добавить одно замечание. Его можно было бы добавить в виде дополнения в конце, но так как я хочу, чтобы его прочли, то и помещаю его здесь, ибо, по справедливом размышлении, понимаю, что и без того слишком злоупотребляю читательской благосклонностью, и практически никто не станет дочитывать эти вирши до конца. Замечание следующего характера: говоря выше о быте, нелепом щебетании и прочих интересностях, я, фактически, применительно к сюжету пьесы, осудил те попытки построения семейного счастья, то простенькое и неказистое счастьице земли, которое (героически?) пытаются построить Нора и Торвальд. Не слишком ли я поторопился? В конце концов, может быть, в глубине души все люди хотят чего-то подобного. Все, даже такие, кто, подобно тому пасторскому сынку, зовут прочь от всякого благополучия, от тёплого очага, от стабильной работы и мягких тапочек, на стужу, босяком в ледяную ночь. Пока я это писал, пришла новая мысль. А не спас ли Ибсен, введя в сюжет цепь событий, которая фактически приводит к распаду семьи и сожжению этого кукольного домика, Торвальда, а не Нору, - спасает его через боль и потрясение от полного превращения в пряничного человечка с окаменевшим сердцем? Ведь именно будущее этой дамы — Норы, а вовсе не будущее Торвальда, видится мне наиболее сомнительным: фактически, в финале она в «густоте недомысли» сжигает все мосты за своей спиной, зная с определённостью, что на них есть прохожие!], но после, опять же, простейшим вмешательством, ударом той же масти, вроде бы - быта, который обещает простейший бытовой конфликт, как максимум - трагедию, всё в итоге становится с ног на голову: разверзается бездна страстей, да такая, что невольный ужас смешивается с невольным удивлением: откуда? откуда вот в этих людях взялось это? Почему эти марионетки, которых следовало лишь вывести на сцену, чтобы они пробубнили под нос несколько мыслей драматурга уставшей толпе, вдруг являют миру поразительное страдание и поразительный порок? Вместо бытового конфликта попадаёшь прямиком на метафизическую пытку, где пытают, перемалывают кости и выворачивают душу почему-то не им, а тебе! (Этим Ибсен напоминает мне другого "безумного норвежца" - Стриндберга, только тот достигал схожего эффекта совсем иными методами, в чём, кстати, и кроется, быть может, одна из главных прелестей искусства.) Впрочем, что удивительного в том, что самый оголтелый порок обнаруживается под скучным смятым одеялом? Здесь я предлагаю договориться, что описанную выше метафизическую пытку, мы с вами будем нызывать "ибсеновский элемент". И проиллюстрировать важность этого «элемента» я берусь с помощью пары крошечных эпизодиков (которые по духу можно свести в один эпизод) из моей читательской практики. Так вот: случилось у меня как-то помрачение рассудка, результатом которого стало то, что я пару раз открывал (ибо больше 5-ти минут не выдерживал творящейся там саббры-кадабры, неудобоваримых шерри-бренди и мутной гипнэротомахии) книжку о сексуальной жизни подростков, само собой, американских (два Биг-Мака и корюшку), представлющую из себя беседы психо-аналитика/терапевта - я не разбираюсь - с местным конгломератом. Представленное действо, скажем прямо, достойно лучших театральных подмостков, - таинственная, сиречь ни чем не оправданная, ассоциация с "Лысой певицей" Ионеско: категорические речи, безапелляционно-догматический тон, нарочитое заламывание вымытых с мылом ручек, жеманно закатанные к небу глазки и тонны пафоса, тонны, тонны пафоса на наши нежные души и уши, а над всем этим наш психоктототам задорно скачет вкруголя, разбрызгивая вокруг себя из горшочка а-ля Винни-Пух розовое масло, распевая: Друзья, с вами всё в порядке - это нормально, - и в конце обязательная улыбочка. И смешно и гадко, и гадко и смешно (хоть бы раз кому-то она сказала: нет, грязный садо-педо-лоликонщик, ни хрена это не нормально). Так вот, ежели выкинуть из пьес Ибсена "ибсеновский элемент", - эти дрожжи, позволяющие банальнейшим, пошлейшим, скучнейшим и, пожалуй, отчасти карикатурнейшим сюжетам подняться на невиданную по воздействию на читающего (предпочитаю иметь театр непосредственно в голове, ибо его не испортят ни актёры, в том числе и неудачный подбор оных, ни постановщик) высоту, - и на выходе получим ровно то же убогое и, в общем-то, оскорбляющее хороший вкус, действо, что и в книженции о подростках и их случках. "Кукольный дом" (хочется сказать: прекрасное в своей беспощадной меткости название) в этом варианте выглядел бы так: Нора (Плаксивым истерическим голосом): Нет, я не могу, я ухожу! Я должна разобраться-а-а-а-а! Торвальд: (басит, подняв глазу к потолку и простирая к Норе руку) Стой, дура! А это уже "Санта-Барбара" какая-то.