Цитаты из книги Цирцея

Разозлился, наверное... Хорошо. От злости он наделает ошибок.

Глаза, которые так много видели и так мало выдавали.

Вепрь топнул копытом, из пасти закапала белая пена. Пригнувшись, он выставил клыки, заскрежетал зубами. “Я сотню юнцов могу сокрушить, и только трупы их вернутся к рыдающим матерям. Я вырву твои кишки и съем на обед”, – говорили его поросячьи глазки.
Я пристально на него посмотрела:
— Попробуй.
Одно долгое мгновение он глядел на меня в упор. Затем повернулся и дернул прочь, в чащу. И вот тогда-то, а вовсе не чародействуя, я впервые ощутила себя настоящей колдуньей.

Чего мог бояться бог? Это я понимала тоже.
Силы, превосходящей его собственную.

— Я кажусь тебе уродливым, знаю.
А я думала: нет. Дворец моего деда полон сияющих нимф и мускулистых речных богов, но мне куда больше нравится рассматривать тебя.

— Что будет, – спросила я, – если смертный увидит тебя во всем блеске?
— Он тут же превратится в пепел.
— А если смертный увидит меня?

Я наблюдала, как движется по небу пылающая колесница отца. Ну? И что ты теперь мне скажешь? Ты выкинул меня воронам, но оказалось, мне с ними лучше, чем с тобой.

Крепкий лук – так Одиссей ее называл. Неподвижная звезда. Женщина, которая себя знает.

– Однажды я спросил, как ей это удается – столь ясно чувствовать мир. Она сказала, что главное – быть совершенно спокойным, не выказывать волнения, не мешать другим – пусть покажут себя.

Я прошла мимо груши, осыпанной белыми цветами. Рыба плеснула в освещенной луною реке. С каждым шагом мне становилось легче. Какое-то чувство теснилось в горле. Я даже не сразу поняла, какое именно. Так давно уже стала суровой и старой, будто монолит, иссеченный временем и печалями. Но это лишь форма, в которую меня залили. И сохранять ее необязательно.

Что это, как не скверная жизнь? Притягивать других, а потом от них отворачивается?

По правде говоря, свиньи из людей никудышные.

"Ты не то же самое, что твой род".

Німфи пурхали навколо мене. Їхній приглушений сміх перекочувався з однієї моєї палати в іншу. Принаймні, сказала я собі, то не їхні брати, які б нахвалялися, билися й полювали на моїх вовків. Але ж, звичайно, це ніколи не загрожувало мені насправді. Синів не карали.

В  душе моей поблескивал, подобно воде, страх. Эти цветы сделали Сциллу чудовищем, хоть она лишь ехидничала, и всего-то. И Главк, можно сказать, стал чудовищем — божественная сущность вытеснила из него все хорошее. Вновь возник ужасающий вопрос, которым задавалась я давным-давно, рожая Телегона: что за существо сидит во мне, выжидая? Воображение рисовало всякие кошмары.

Не собираюсь больше ткать полотна днем и распускать их ночью, не созидая ничего.

В молодости Одиссей был лучником, а усилие, необходимое, чтобы натянуть тетиву, насадить и выпустить стрелу, утруждает руки как ничто другое. Отправляясь на войну, лук он оставил дома, а вот боль его не оставила. Однажды Одиссей сказал: возьми я лук с собой, стал бы лучшим стрелком в обоих войсках.

Боль разъедала мне грудь. Грудь — кости и полости, я прижала к ней руки. Села перед станком и наконец почувствовала себя такой, как сказала Медея: старой, забытой, одинокой, безжизненной и серой, словно скала.

- Мне всегда казалось нелепым, что люди вступают в войну. Даже если они завоюют что-то, наслаждаться этим будут лишь считанные годы, а потом умрут. Но скорее всего, погибнут, так и не завоевав.

Как боги страшатся боли - не передать. Нет ничего другого, столь чуждого им, и потому ничто другое они не жаждут видеть столь болезненно.