Цитаты из книги One Word Kill

Но «Подземелья и драконы» никогда не были настольной игрой. Фигурки и карты были лишь реквизитом. Правила даже не назывались правилами, это были путеводители, руководства, справочники. Всё это предназначалось для того, чтобы предоставить каркас для нашего общего воображения, в котором мы могли пропадать часами, сочиняя легенду по мере того, как она рассказывалась. Нашу уникальную историю, наполненную нашими собственными чудесами, находчивостью и воплощаемой нашими героями храбростью. И это продолжалось каждую неделю и создавалось на протяжении нескольких лет, результатом стала общая для нас история и связи, которые никаким образом не могли возникнуть за игрой в «Монополию» или карты.

— Ну, в общем, магнитные поля. Стирание времени. Тебе, кстати, придётся это изобрести в ближайшую четверть века. — Мне? Я не занимаюсь мозгами! Я математик… — Ты занимаешься мозгами. Поверь мне. Я набросал азы на задней стороне обложки, чтобы тебе было проще начать. Да и кое-что про путешествия во времени. — Это звучит как жульничество… Как попытка обмануть вселенную! Димус пожал плечами: — Да ну! Как вселенная вообще возникла? Как ты думаешь? Она вытянула сама себя из пустоты за собственные шнурки. Ничего необычного. Думай об этом, как о небольшой расплате.

Во время посещения мать прошла через двери первой. Она выглядела уставшей и обеспокоенной. Меня шокировало то, что читалось на её лице, в морщинах, которые на нём оставили время и переживания. Я хотел поговорить с ней. По-настоящему, без лжи о том, как я себя чувствовал, без пустых обещаний о том, как мы вместе уедем на каникулы, которые для меня никогда не наступят. Я хотел поговорить с ней как человек с человеком. Но я не мог этого сделать. Мне недоставало слов. Может, когда-нибудь, но не сегодня. И я осознал, что, как только болезнь начала понемногу забирать меня из этого мира, я впервые за свою короткую и зацикленную на себе самом жизнь начал видеть мир таким, какой он есть. Всю его красоту и нелепость, и как складывались в единую картину кусочки пазла, и как мы все танцевали поодиночке, объятые ужасом, слишком напуганные тем, что можем наступить кому-то на ноги, слишком напуганные, чтобы понять, что у нас совсем мало времени на танец, и что мы должны наслаждаться этим временем по полной.

— Это не долг. Это подарок. И не от твоего друга. А от Димуса, которого, честно говоря, я до сих пор не знаю, кем считать. И это было правдой. Я всё ещё не знал, кто такой Димус на самом деле. Я могу злиться на Ника Хэйса, каким он был неделю назад. Насколько же сильно человек отдаляется от себя самого за четверть века? Этого я не знал. Внутри Димуса были те же кости, что и внутри меня, и он помнил, как он был мной, прошедшим через фильтр и редактуру времени и опыта. Но делало ли это на самом деле его мной? Хотели ли мы одного и того же? Доверяли ли друг другу? За каким чёртом ему сдались воспоминания Миа, в конце-то концов? Это не имело никакого смысла. Я должен был спросить его, но я слишком торопился догнать Миа, пока не потерял её.

— Тупейшее заклинание в игре, — сказал я. — «Слово Силы: Убийство». Джон нахмурился. Миа никак не отреагировала. Саймон шумно вдохнул. — В какой вселенной «Слово Силы: Убийство» — тупое? Это свиток девятого уровня! Мы его можем толкнуть за несколько тысяч монет! — А что оно делает? — спросила Миа. — Ты произносишь слово и указываешь на кого-то, — сказал Саймон. — И он умирает. После чего свиток рассыпается в пыль. — Понимаешь, о чём я? — спросил я. — Можно убить кого угодно? — Джон ещё сильнее нахмурился. — Ну, из всех людей и существ, которых мы уже повстречали в игре, кого угодно, да. — Просто так? Без спасброска? — Да. — Это правда тупо, — кивнул Джон. — Это гениально! — сказал Саймон. — Почему тебе не нравится это заклинание, Ник? — Миа наклонила голову набок, наблюдая за мной. Как оказалось, мне нравилось внимание с её стороны. — Практически всё, что происходит в этой игре, даёт тебе шанс. Ты делаешь спасбросок или какой-то другой бросок, и если на дайсе выпадет хорошее число, то ты можешь выбраться из тяжелейшей передряги. Это может быть на грани невозможного. Один шанс из двадцати. Один шанс из сотни. Но тебе дают шанс. Не выбор, а шанс. Но это? Это ничто. Человек с заклинанием говорит «Умри», и ты умираешь. Вот и сказочке конец. — Я пожал плечами. — Мне это не нравится. Миа поджала губы, затем кивнула: — Я понимаю.

Прежде чем я дошел до дома Саймона, я вообразил себе полдюжины вариантов, как могло закончиться мое столкновения с Растом, все они были сложные, кровавые и почти столь же ужасные, как и сам Раст. И это было то, что объединяло четырех чудаков, которые собирались рассесться вокруг стола для игры Саймона и разыграть истории, полные магии и чудовищ. Это общая нить, связывающая самых разных «ботаников» и «гиков», которые ходили на конвенции и сходки, которые выстраивались очередями перед магазином настольных игр, как только выходил новый путеводитель. Мы все были поглощены нашим собственным воображением, мы были его жертвами, нас преследовало невозможное, освещаемое представлениями — нашими собственными и других людей. Мы не были эпатажными творческими людьми, которые осмеливались выступать на сцене под светом рампы, танцевать, рисовать или даже писать романы. Мы были племенем, которое всегда ощущало себя запертым в ящике, который мы сами и не видели. И когда в нашей жизни появились «Подземелья и драконы», мы вдруг увидели этот ящик — и ключ от его замка́.

Нас было одиннадцать; ещё три кровати пустовали. Примерно треть из нас выглядела так, словно нас только что схватили на улице и запихали в платье с вырезом на спине. Если честно, то приблизительно так всё и произошло. Ещё треть уже начала терять волосы, у некоторых проявились угрожающего вида залысины, у других волосы проредились, как у стариков. Эти ребята выглядели неважно, мешки под глазами у них были такие, будто бы они не спали пару ночей, они были бледные и сильно потели. В основном они были моложе меня. Будь я на год старше, меня отправили бы в больницу Илинг-Дженерал, к взрослым. Оставшаяся треть уже облысела и так отощала, что казалось, у них кости треснут от малейшего напряжения. Они вели себя как старики и старухи, лежали истощённые в своих постелях. Если они смотрели на тебя ввалившимися потускневшими глазами, можно было разглядеть череп сквозь кожу.

В день своей смерти он сказал мне: — Уравнениям, которые управляют Вселенной, нет дела до «сейчас». Можно расспрашивать их об этом времени или о том времени, но нигде во всей их стройной математической системе ты не найдёшь и намёка на «сейчас». Идея одного отдельного момента, одного универсального «сейчас», которое мчится по дороге времени со скоростью шестьдесят минут в час, врезается между секундами, выплевывая назад прошлое и с головой бросаясь в будущее… Это всего лишь артефакт сознания, наша собственная выдумка, которая космосу ни к чему.