С помощью письма лучше всего проникаешь в человека. Слово ослепляет и обманывает, потому что оно сопровождается мимикой лица, потому что видишь, как оно сходит с губ, потому что губы нравятся, а глаза соблазняют. Но чёрные слова на белой бумаге — это душа нараспашку.
Ги де Мопассан
Если вы когда-либо вели с кем-нибудь переписку не формальности ради (а, черкану-ка пару предложений, вроде как проявлю внимание, поддержу отношения), а по зову сердца (порадую тем, что помню, поздравлю или поддержу, посоветуюсь или поплачусь), то, скорее всего, умеете приглядываться к словам и читать между строк. Продумываете фразы, при недостатке новостей описываете каждую как можно подробнее или уделяете внимание мелочам, чтобы придать своему сообщению объем, украшаете послание смайликами, рисунками или картинками, а затем, даже не стараясь придавать этому большое значение, получив ответ, волей-неволей оцениваете, насколько он продуман, искренен и чуток. И либо улыбаетесь, ощутив от полученного сообщения тепло и дружеское участие, либо вздыхаете, улавливая в нем лишь отписку. И если от последних, быть может, даже избавляетесь, чтобы не копить неприятные воспоминания, то первые бережно храните, потому что, коли и не перечитываете для поднятия настроения или успокоения, воспринимаете как частицу дорогих людей, с которыми хотите быть рядом и проявление которых в своей жизни цените.
Читать дальше
Аккуратно развернуть, вполголоса проговорить, согреть в ладонях, сохранить (как будто действительно держишь в руках пожелтевшие от времени почтовые конверты) хочется переписку Элспет Данн и Дэвида Грэма, точнее Сью и Дэйви, как они друг друга называют, начинающуюся с общения восторженного поклонника и благодарной поэтессы и со временем превращающуюся в беседу друзей, влюбленных, любящих. Почему? Наверное, потому что приятно и умиротворяюще окунуться в атмосферу взаимопонимания, доверия, участия, веры, сердечности. Но не подумайте, что из-за отсутствия треволнений. Нежные речи запечатлевают не только периоды стабильности и моменты веселья, но и время переживаний и переломной поры. Радость от обретения любви соседствует с чувством вины перед обманутыми близкими, неловкостью под осуждающими взглядами соседей, боязнью понести потерю в военное лихолетье, желанием исправиться, вернуть все на круги своя, искупить грехи и между тем болезненным надломом при попытках приглушить сердце и прислушаться к разуму. Печаль, порой переходящая в восклицательное отчаяние, сглаживается слогом. Как бальзам на душу, что собеседники мыслят образно, владеют словом настолько, что могут передать с его помощью малейшие оттенки чувств, и, поскольку трепетно относятся друг к другу, пропитывают свои весточки мягким светом «соприкосновения». Реагируют на все из прочитанного: по-доброму подшучивают над своими выходками и слабостями, на вопросы, заданные даже мимоходом, дают ответы, настраиваются на один лад (пишешь мне о важном и горьком немногословно и в P. S. – не буду тревожить, ограничусь вдогонку скупой строкой и также в P. S.), на милые признания откликаются ласковыми оборотами, а на укоры совести – оправданием, объяснением, взятием вины на себя, при необходимости то явно проявляются, то уходят в тень. Все настолько деликатно и тонко, что, когда в переписку, при рассказе о драке в ночь перед Рождеством, прорезается ругательство, даже как-то грустнеешь и обижаешься: эх, автор, ну зачем портить песню, все и так понятно, не стоит грязными руками хвататься за светлые одежды*. Хеппи-энд нередко ждешь, хотя и не всегда принимаешь (да, не так часто он бывает в жизни, как в литературе или кино), но в этом случае, именно из-за мягкости интонации, которая, нужно отметить, проявляется и в других посланиях, имеющих место быть в повествовании (общение матери и дочери, невесты и жениха, племянницы и дяди), желаешь именно хорошей концовки и закрываешь глаза на сомнительность некоторых событий, которые могли к ней привести**. Хотя финал проникнут светлой грустью: да, вместе, но с щемящей тоской по утраченному времени.
Книгу не хочется читать в суете дней: в автобусе, на лекции, в столовой, в очереди за билетами… С произведением хочется уединиться в укромном уголке тихого парка, на качели в цветущем саду, на берегу неспешно мурлыкающего моря, на кресле в собственной комнате, укрытом пушистым пледом… Порою даже зачитать вслух, но вполголоса. Не для того, чтобы ощутить себя тем, кто получает письма, или тем, кто их отсылает, а для того, чтобы словно оживить историю, в них рассказанную, вдохнуть в нее звуки, распылить их вокруг. И замолчать, как только кто-то подойдет близко, подсядет рядом, постучится в дверь или откроет ее без предупреждения… Замолчать, чтобы не нарушить таинства двоих, которым сами проникаетесь осторожно дыша.
___
Пропустите пару комментариев, если избегаете спойлеров:
* Эпистолярный жанр, да еще и выполненный в нежных тонах, сближает с героями настолько, что перестаешь оценивать их объективно. Влюбленным сопереживаешь, поэтому в эпизоде, когда Элспет обзывают за неверность и Дэвид из-за этого ввязывается в драку, поначалу рвешься их защищать. А потом трезвеешь, посмотрев на ситуацию со стороны. И уже на предательство Элспет закрыть глаза не получается. Неприглядная, но зато правда жизни.
** Уже вторая книга, в которой меня несколько удивляет описание войны, точнее взаимоотношений противоборствующих сторон (первой было произведение «Белль и Себастьян» Н. Ванье, только в нем, в отличие от «Писем с острова Скай» Дж. Брокмоул, речь шла только о Второй мировой). В 1916 году Дэвид попадает в лагерь для военнопленных. Недоедание, холод, притеснения? Не знаю, не знаю. Судя по рассказам, все всегда пожалуйста: и письма-то с почтовыми карточками отправляйте (ограниченно, конечно, но все же), и посылки-то с одеждой, книгами, одеялом, едой получайте, и за побег нескольких заключенных не страдайте. С последним вообще какая-то непонятная для меня ситуация. Элспет, как можно было в письме к Дэвиду заложить его по полной, написав: «Как я поняла из его рассказа, ты спланировал грандиозный побег: сшил тайком немецкую форму для нескольких человек, чтобы они вышли через главные ворота лагеря военнопленных»! Что, письма, поступившие в лагерь, проверку не проходят, это только у своих есть цензоры, из-за которых, к примеру, пункт нахождения нужно скрывать за прочерком или определением «Место Первое/Второе/Третье…»? То ли на самом деле нет, то ли зрением слабы, то ли еще как-то повезло парню.