Цитаты из книги Украденное детство

— Преподобная мать Едзия, – начал немецкий офицер, сопровождавший ее, – я не понимаю ваших претензий. Здесь не санаторий. Эти дети – враги Третьего рейха. Поэтому те, кто перестал приносить пользу немецкой нации, подлежат уничтожению.

— Да спустись ты с небес на землю! – закричала на нее Вера. – Какие танцы? Какая премьера? Война началась! Ты не понимаешь? ВОЙНА!
— И что? Ну, началась. Нас же не пошлют на фронт? Будем выступать перед солдатами. Какая разница? Искусство любят все.

Начались беспросветные будни. Мы работали по шестнадцать часов в сутки, прерываясь только на обед. Продовольственные нормы постепенно начали снижаться, а мороз усиливаться. В цехах стало настолько стыло, что люди дрожали от холода даже в телогрейках. Из-за наступивших морозов многие, в том числе и я, ночевали прямо на заводе. Кто в кочегарке, а кто и на ящиках в туалете.

— Почему не выполняете поставленную перед вами задачу? – осведомился председатель комиссии, Лев Константинович. – Всего один Ил в день! Всего! Страна нуждается в новейших машинах, а вы резину тянете. Вы получили указание – собрать двести пятьдесят новых штурмовиков за месяц.

«У войны – не женское лицо». Вот только вчерашние девчонки, надев шинели и тяжелые кирзовые сапоги, с оружием в руках, не думали об этом, бесстрашно идя в бой или вынося раненых с поля боя на хрупких плечах.

— И вы на самом деле думаете, что сможете сломить русского человека? – вызывающе глядя на него, поинтересовалась женщина. – Если среди нас и существуют продажные твари, работающие на вас и прислуживающие вам, то это не весь русский народ. Вы расстреливаете нас десятками, тысячами, а мы все равно не сдаемся!

— Ах ты, проклятая! – набросилась на нее баба Матрена. – Креста на тебе нет.
— Да и верно, нет, – рассмеялась Улька, бросив злобный взгляд на Валентину. – Нет, не было и не будет. А на кой ляд он мне?

— Странная у тебя память, баба Матрена, – ехидно заметила она. – Не забывает лишь того, що хочет помнить.
— Зато у тебя она дырявая, – цыкнул на девушку дед Михаил, который уже понял, к чему клонит соседка. – Не хранит в памяти добро.

— Вот ты все в тайне молишься своему Богу, – зло покосилась на нее Ульяна. – Не отпирайся, знаю… не треба отнекиваться. А муж-то у тебя партийный.
— Не твое дело, Ульянка, – негромко цыкнула на нее Матвеиха, недолюбливавшая девушку за злой язык. – Во что человек хочет, в то и верит.

— Да куда тебе, старый хрыч? Какая армия? – замахала на него руками баба Матрена. – Сиди уж дома. Тоже мне, воин!
— А ну молчать, перечница, – цыкнул на нее дед. – Где это видано, чтобы баба мужиком командовала.

Петро сурово посмотрел на жену и сплюнул.
— Все бы тебе о брюхе думать. Несознательная ты баба. Там люди уже гибнут, а ты – «когда нормально жить будем». Да по сравнению с тем, что сейчас начнется, наша прежняя жизнь раем покажется. Запомни: народ, который не желает кормить свою армию, вскоре будет вынужден кормить чужую. Ты этого хочешь?

— Я и гутарю: счастливая ты, – буркнула Ульяна, с завистью поглядев на женщину. – Все имеешь. А я…
— Все наладится, не стоит отчаиваться.

— Пусть год будет мирным, – прошептала Валентина, мельком взглянув на мужа, который с рюмкой в руках обходил гостей. – Война – это так страшно! – И она поежилась, вспоминая прошлый год, который прошел в ожиданиях и волнении.

— Не, баба Матрена права: болтать ты больно горазда, – вступился Василий за жену. – Скажи еще спасибо, что тут все свои, не донесут. А то за такие смелые речи можно и в Сибирь попасть.

Да, и радоваться, – согласилась с ней Лена. – К сожалению, сейчас находятся негодяи, старающиеся исказить историю, исковеркать, переписать. Сделать ее удобной для себя.

Да, изменились. Появились другие ценности, что ли. Мы почему-то стали злее, хотя у нас все есть. Я с трудом могу представить, что наше поколение пошло бы в сорокаградусный мороз на Неву за водой для бегемота, подобно служащим зоопарка в блокадном Ленинграде… Нет, мы перестали ценить жизнь

Все знаменательные даты праздновались ярко и шумно. Помню первое, что меня поразило больше всего, – то, как отмечался какой-то национальный праздник. Где-то шла война, в концлагерях умирали пленные, на поле боя погибали сотни тысяч солдат, а тут, в глубоком тылу, люди веселились, танцевали и пели песни, устраивая большие ярмарки и продавая на них сувениры из соломы, пряники с библейскими изречениями и изделия изьянтаря

Доведенные до отчаяния женщины порой вступали в ожесточенную схватку с немцами, другие же доходили до сумасшествия на наших глазах, седея за считанные часы. А захватчики… захватчики вели себя, словно звери. Нет, хуже зверей. Ни один даже самый свирепый хищник не предается бессмысленной жестокости. Он просто убивает жертву. А эти… вырвав из рук матери ребенка, они жестоко избивали не только женщину, но и невинное дитя.

После десяти дней голода горячая мутная похлебка, выдаваемая каждому раз в день, показалась нам самым вкусным блюдом из всех, что мы ели раньше. Современным детям такое заявление покажется странным, тем не менее, чтобы почувствовать вкус пищи и узнать ее цену, необходимо испытать настоящий голод: жуткий, неутолимый, мучительный голод!

В тот день многие наконец-то осознали реальность приближающейся беды. Война предстала перед растерянными людьми во всем своем безобразном обличии. Она, как гигантский спрут, опутывала все больше и больше людей своими щупальцами и утаскивала их в бездну, не давая ни малейшей возможности вырваться живыми из цепких смертельных объятий.