Цитаты из книги Мой тайный дневник

Сегодня перед рисованием Миша спросил:

— Ты заметил, что коричневой краской мы вовсе не рисуем? У меня она еще вся цела, а вот, например, кармин почти весь израсходован. Давайте разведите-ка коричневую и сделайте из меня леопарда.

Он снял с себя рубашку, и мы нарисовали коричневые пятна на его спине, на груди и на ребрах. Лицо себе он решил разрисовать сам.

Потом Миша посмотрелся в оконное стекло и сказал:

— Еще не похож. Помажьте, пожалуйста, по коричневой немного черной, а потом придайте желтизны.

А Анчу Парикову, которая у нас лучше всех рисует, он попросил:

— Положи-ка мне на лицо еще черной и подведи желтой усы. Пасть у меня должна быть грозной.

Когда все приготовления были закончены, он страшно заревел и начал гоняться за девчонками. Те совсем забыли о том, что это Миша Юран, и испугались его, как настоящего леопарда, и поэтому истошно завизжали.

У нашего класса тонкие стены, и, наверно, нас кто-нибудь подслушал, потому что в класс тотчас же вошла учительница.

Сначала она ничего не сказала, но потом взяла со стола Мишину рубашку и спросила:

— Кто это забыл здесь свое белье?

Все засмеялись, и Миша выступил из своего укрытия — он прятался за Шпалу. Усы свои он смазал, но остальное не сумел, и тогда учительница взяла его за руку и отвела в учительскую.

Когда они шли по коридору, все первоклашки забились в углы от страха.

В учительской Мишу никто не узнал, а ведь Миша идет у нас по математике лучше всех.

Потом ему пришлось умываться в учительском умывальнике. Он умылся, но спина так и осталась разрисованной, потому что он не мог до нее достать.

Когда они вернулись в класс, вода у Миши капала с волос и учительница потребовала:

— Признавайтесь добровольно, кто должен быть отмечен за такое художество.

Мы знали, как будем отмечены, и поэтому лучше решили помолчать. Искоса взглянули мы на Червенку и на Элишку Кошецову, не будут ли они ябедничать? Но те рук не поднимали, сидели тихо.

Потом Миша сказал:

— Это я все нарисовал сам.

Учительница не поверила:

— Ну, ты, видно, великий артист, прямо фокусник: умеешь разрисовать собственную спину! Жаль вот только, что не умеешь так же ее и вымыть. Знаете что, товарищи? Подумайте получше, даю вам срок до грамматики. Если виновники добровольно не признаются, будет наказан весь класс. Садись, Юран.

Потом мы рисовали очищенную кольраби, а кожуру отдельно. У Канториса кольраби не было, потому что он ее съел. Кожура была, а ядра не было. Поэтому он все срисовывал у меня.

После рисования мы советовались всем классом, как же все-таки быть с этим леопардом. И все смотрели в сторону Червенки и Элишки Кошецовой, и те от этого очень нервничали, а Червенка даже сказал:

— Что это вы на нас все время смотрите? Мы хоть и невиноватые, но не какие-нибудь ябеды.

Потом Анча Парикова выработала план действий и во время грамматики обратилась к учительнице от имени всего класса:

— Мы знаем, что некоторые из нас виноватые. Во время перемены мы обо всем подумали и увидели, что есть среди нас даже и невиноватые. Но именно эти невиноватые и не хотят признаваться и решили лучше страдать вместе с нами. Собственно, они ведь тоже виноваты, потому что они нас не остановили. А как вообще было дело? Некоторые из нас не получили билетов в цирк, когда он был здесь, и никогда в жизни еще не видели леопарда. Ну, мы и решили: пусть его увидят!

— Ах, вот оно что! Вы решили попробовать разрисовать себе кожу, как индейцы, да? — спросила учительница.

— Да, — сказала Анча. — Мы хотели посмотреть, возможно ли рисовать на коже.

Учительница засмеялась, хотя и про себя. Но мы-то все-таки хорошо видели, что она смеется.

— Если бы у вас вообще было правилом так вот вместе держаться — и во время уроков, и во время работы, — я бы ничего против этого не имела. А то с вами просто беда: только когда набедокурите, тогда вы едины. Все учителя меня жалеют, какой мне достался недисциплинированный класс. На будущий год ни за что с вами не останусь, пусть берет вас кто хочет.

Мы тут же начали просить, чтобы она нас не оставляла.

Но учительница сказала:

— Нет, больше я вас не хочу даже и видеть.

Но мы знали, что говорит она это уже просто так. Она пугает нас так с третьего класса и все еще не оставляет.

Но на перемене мы ей пообещали, что больше сердить ее не будем.

А после обеда мы пошли все на мичуринское поле и на самом деле держались там все вместе даже во время работы. Мы вообще не ссорились. Иногда мы, конечно, ссоримся, но сегодня ни разу и даже никто не подрался.

Мы выпололи все грядки, чтобы учительница заметила и похвалила нас.

Червенка радовался больше всех: на этот раз он выдержал наравне со всеми и даже забежал в гараж за автолаком, чтобы выкрасить палки, которые мы приставляем к помидорам, в красивый оранжевый цвет.

И еще договорились, что поймаем зеленую лягушку, посадим ее в банку от огурцов и Шпала сделает маленькую лесенку. Лягушка будет лазать вверх и вниз и предсказывать нашей учительнице погоду, чтобы у нее никогда не было ревматизма.

Потом пришла учительница и действительно похвалила нас.

Заочное обучение

В понедельник сразу же на первом уроке учитель устроил нам контрольную работу, потому что Миша Юран сидел, закрыв лицо руками, и думал, а учителю показалось, что он спит. Вот, говорит, напишите-ка контрольную, сразу проснетесь.

Начали мы писать. А когда учитель оборачивался к нам спиной, мы оглядывались на Канториса, потому что он всегда гримасничает, потихоньку подскакивает и высовывает язык. В результате контрольную писать бывает веселее.

Мы оглянулись раз, оглянулись два, но увидели, что Канторис почему то не подскакивает и не высовывает язык. Тогда мы сразу поняли, что его вообще нет в школе. И действительно, не было. И он не пришел не только в понедельник, но и во вторник.

В среду наша учительница попросила меня занести Канторису домашние задания.

У Канторисов мне открыл сам Канторис, но сразу же выбежал в коридор и шепнул мне:

— Только тихо! Ничего не говори! Мама не знает, что я не хожу в школу. И вообще мне ваши задания не нужны, потому что я учусь теперь заочно.

Я, конечно, поспешил уйти, потому что Канторис был очень нервозным.

Мысль о заочном обучении запала ему в голову еще тогда, когда мы с Мишей рассказывали ребятам, что нам не пришлось поиграть у Юранов в настольный футбол, потому, что нельзя было кричать. А кричать нам нельзя было потому, что Мишин отец заочно учился. Тогда еще Канторис сказал:

— Взрослым-то хорошо. Они для себя чего только не придумают! И учатся-то далеко от школы! Только мы, дети, должны мучиться, как рабы.

Целую неделю после этого он еще мучился, но потом все-таки перестал ходить в школу, потому что школа, как видно, действовала ему на нервы.

В пятницу я встретил Канториса в продовольственном магазине. Он подождал, когда мне взвесят муку, — для себя он покупал только леденцы.

На улице он сказал мне:

— Прошло всего пять дней, как я перестал ходить в школу, а я уже чувствую себя намного образованнее. Но ты же знаешь, это стоит страшно много денег. На счастье, я еще человек экономный и сумел кое-что сберечь.

Я спросил его:

— Так что ж тебе стоит денег?

Он сказал:

— Как — что? Билеты в кино. Я каждый день хожу в «Звезду», там крутят фильмы с утра до вечера. Заплатишь за один билет, отсидишь все уроки.

Я сказал ему, что мы теперь решаем трехчленные уравнения.

Канторис засмеялся и сказал:

— Трехчленки в кино не демонстрируют, но естествознания хоть отбавляй! Я уже знаю, как из табака делать сигареты. И основы боксирования тоже знаю. И еще — как ловить китов.

Но тут меня позвала мама, потому что ей захотелось из муки испечь блинчики.

Канторис не пришел в школу и на следующий день.

Потом был вторник, а во вторник у нас физкультура. Учительница велела нам принести с собой коньки, и мы пошли на каток заниматься фигурным катанием.

И только мы вступили на ледяное поле, как я увидел, что Канторис тоже заочно занимается физкультурой — он был на катке. Только занимался-то он скоростным бегом. Почему-то все бежали от него, а один человек бежал за ним. Но у того не было коньков, и он не мог Канториса схватить, хотя и был директором катка.

Канторис вовремя заметил нас, еще издалека, и сумел спастись от директора, затерявшись среди нас. Но от директора-то он спасся, а вот от учительницы — нет. Он, может быть, спасся бы и от неё, потому что у него «норвеги», но в этой спешке он допустил тактическую ошибку, позабыв о том, что это была наша собственная учительница. Так он и попал в западню: с одной стороны — барьер, а с другой — учительница.

Пришлось ему сдаться. Ничего другого не оставалось, раз уж был пойман за ухо.

Со среды он уже больше не учится заочно. Учится нормально — и в результате ходит в школу.

Но тройку по дисциплине он все-таки получил.

Во время перемены он нам поведал:

— Да я и без того уж хотел вернуться в школу, потому что у меня кончились деньги. Заочное обучение не для ребят. Не знаю, как устраиваются взрослые, но для ребят оно явно не годится.

Мы смеялись над ним, потому что моя мама уже давно учится заочно. И отец у Миши тоже. И мы-то уж знаем, что взрослые учатся совсем не в кино, а в нормальной школе, только вечером, когда школьники уже спят.

Потом Канторис еще сказал:

— А пусть будет тройка, мне не страшно.

Сказать-то он сказал, но это была неправда.

Потому что, когда во время арифметики учитель повернулся к нам спиной, никто больше языка не высовывал и не подсказывал, а Канторис все-таки в школе был. Мы это видели собственными глазами.

Вот и стало ясно, что тройка-то ему неприятна.

А также, наверно, стало жаль денег, которые он зря выбросил на заочное обучение.

Ёлка

Поближе к Новому году мы договорились с Мишей Юраном вместе украшать елки: сначала у них, а потом у нас. Мы ведь дома самые старшие, и наша обязанность — доставлять маленьким детям радость.

У Юранов мы заперлись с Мишей и комнате и принялись за работу. В углу стояла елка, а на столе — две коробки. В одной были конфеты, а в другой — шоколадный набор.

— Тебе не кажется, — спросил Миша, — что наша елка для этих двух коробок велика?

Мне показалось, что она действительно велика. Взяли мы тогда пилу и укоротили елку на три четверти метра.

— Ну видишь, — обрадовался Миша, — так куда лучше! Теперь, пожалуй, можно попробовать набор: свежий шоколад или лежалый? Знаешь что? Давай возьмем по одной рыбке.

Взяли мы себе по рыбке, а потом еще по четыре конфетки.

— Знаешь что? — сказал Миша. — Теперь ты съешь часы, а я попробую сапог, чтобы не слишком перегружать елку.

Потом я взял себе сапог, а Миша — часы. Мы ведь с ним во всем должны быть равны.

— Ну, я думаю, — сказал Миша, — теперь будет как раз.

К делу мы подошли по-научному: пересчитали шоколад и конфеты, а потом Миша сосчитал ветки — надо же знать, сколько на каждую вешать. У Миши пятерка по математике, и с помощью деления он высчитал, что на каждую ветку войдет по три штуки и девять у нас еще останется.

Эти девять штук мы сразу же съели, чтоб случайно не ошибиться.

Но потом Миша подумал, что по три штучки на ветку, пожалуй, маловато.

И мне казалось, что будет маловато, уж очень длинны были ветки. Раньше мы этого не заметили. Тогда мы взяли пилу и отпилили еще полметра.

Потом Миша взял себе рака, а я — звезду. И, когда мы все снова пересчитали — и шоколад, и конфеты, и ветки, — сложили и разделили, нам показалось, что елка будет украшена слишком густо! Луна была только одна, и поэтому мы разделили ее пополам. Потом мы так же разделили солнышко и часть конфет.

Но, наверно, мы где-нибудь допустили ошибку: когда мы стали вешать, то на каждую ветку оставалось почему-то только по две штучки.

Мише это не понравилось, и он сказал:

— Не знаю, как теперь быть. Что-то мне эта елка не правится. Конфет у нас много, но веток, оказывается, еще больше.

И тогда нам пришлось еще некоторые веточки отпилить. Потом мы закрепили елочку на подставке, на верхушку посадили звезду, а под нее повесили три конфетки: больше не вмещалось. Остальные мы разделили поровну.

— Такой елочки, — сказал Миша, — не будет ни у Гонзы, ни у Ежи, ни у кого из нашей школы! Ее можно поставить хоть куда, даже на шкаф. Мне она очень нравится.

Мне она тоже нравилась, но уже пора было идти домой. Во-первых, мне было пора, а во-вторых, постучалась Мишина мама — и нам сразу же пришлось открыть. Ей, видимо, елочка совсем не понравилась, потому что она всё вздыхала. Но скорее всего, у нее просто болела голова от плиты.

Потом она дала нам десять крон, и мы пошли покупать новую елку.

Елки нам уже не досталось, и мы купили сосну.

Потом мы снова украшали деревце, но уже не в комнате, а в кухне.

— Здесь вы у меня будете на глазах, озорники, — сказала Мишина мама.

Мы заворачивали в бумажки сахар и вешали его на дерево. Получилась противная густая, некрасивая «елка».

— Если бы не Новый год, — сказала Мишина мама, — я бы тебя измолотила, как рожь.

Новый год — самый хороший праздник, и все ребята любят Новый год.

— А может быть, как раз на нас смотрят марсиане? А может быть, они смотрят на эту советскую ракету? А может быть, знают, откуда она вылетела и всё время восхищаются? Миша сказал: — Наверняка, восхищаются и удивляются. И, наверно, придут к тому, что раз уж с нашей Земли вылетела ракета, так значит, здесь должны быть и живые существа. Иначе кто бы её послал? И кто знает, может, через неделю-другую и они к нам пошлют своих людей, чтобы с нам познакомиться. Я очень обрадовался. Вот было бы здорово! Но потом я испугался, потому что вспомнил, что Марс — это бог войны, значит, и марсиане хотят войны. Но Миша сказал: — Ты все-таки дурак, Мирослав. Если к нам марсиане и прилетят, так это же будут не капиталисты. Подумай об этом научно. Если уж они здесь окажутся, так это будут такие же люди, как мы с тобой, и думают теперь они не о войне, а о семенах для мичуринских полей, верблюдах или подарках для пионерского отряда. И я начал думать по-научному и уже вообще больше ничего не боялся.

Миша сказал, что тут никто не может выбирать, кем он будет, девчонкой или мальчишкой. Вот он, Миша, должен был родиться девчонкой, потому что его родители очень хотели девочку и даже, когда он учился в первом классе, не стригли ему волос. Но потом отец повел его и постриг, и тогда уж родители окончательно примирились с тем, что он будет мальчиком. Лично я был рад, что он мальчик. Потом я сказал: — С этим равноправием я так не думал, я девочек признаю, даже и Анчу Парикову… — И еще я сказал: — Если б ты был девочка, и я бы тогда хотел быть девочкой. А если бы это было никак нельзя, то я бы тогда на тебе женился.