Цитаты из книги Starship Troopers

Тому, кто придерживается исторически неверной и полностью аморальной доктрины, что "насилие ничего не решает", я бы посоветовал вызвать духов Наполеона Бонапарта и герцога Веллингтона на словесную дуэль. И дух Гитлера вполне сгодится в судьи. А жюри составят дронт, большая гагара и странствующий голубь. Насилие, грубая сила уладили больше исторических вопросов, чем любой другой фактор, и противоположное мнение является в лучшем случае благим пожеланием. Народы, забывающие об этой прописной истине, платят жизнью и свободой.

совершенно неважно, кто ты был, во что верил - в аллаха, в христа, иегову или какую-нибудь ересь - ты мог встать перед падре на колени, он обращал своё сердце к каждому, кто хотел с ним поговорить перед десантом. я слышал, что где-то есть священники, которые не идут в бой вместе со всеми, и никогда не мог понять, как такие священники могут работать в войсках. как может священник благословлять кого-нибудь на то, чего сам не может и не хочет делать? так или иначе, в десанте выбрасывался каждый и воевал тоже каждый - вплоть до капеллана и повара.

* когда отделяешься от корабля, становится легче. сначала сидишь в кромешной темноте, замотанный как мумия, так что едва дышишь - для того, чтобы снять последствия ускорения. сидишь и знаешь только то, что в капсуле вокруг тебя азот и шлем снимать нельзя (хотя и при всём желании ты не смог бы этого сделать). знаешь, что отсек отстрела забит такими же капсулами, и если по кораблю ударят, то тебе останется только молиться и спокойно помирать. не в силах двинуться с места, будешь бесконечно дожидаться в темноте смерти и думать, что все про тебя забыли. будешь вертеться на орбите в развороченной скорлупе корабля, мёртвой скорлупе, и наконец получишь своё, не в силах двинуться., чувствуя только, как удушье сдавливает горло. или корабль сойдёт с орбиты и ты получишь своё внизу, если не сгоришь на пути к планете.

* ...и капсула дёргается и передвигается на новое место...снова, как патрон в магазине старинного автоматического оружия. что ж, так оно в самом деле и есть, только вместо стволов длинные туннели отсеков космического военного крейсера, а каждый патрон - капсула с десантником в полном боевом снаряжении.

* всякому, кто исповедует исторически необоснованную и аморальную концепцию насчёт того, что "насилие не в состоянии ничего создать", я посоветовал бы подискутировать с духами наполеона бонапарта и герцога веллингтона. насилие, откровенная сила в истории человечества, решила гораздо больше вопросов, чем какой-либо другой фактор, и противоположное мнение не имеет права даже называться концепцией.

* - дженкинс... - э..сэр? - разве ты не знаешь, что такое сержант? - ну... я только изучаю... - у сержантов нет матерей. ты можешь спросить любого, прошедшего подготовку. - он выпустил в нашу сторону облако дыма. - они размножаются делением. как бактерии.

* развитие науки само по себе не есть благо, несмотря на все те импульсы, которые она придаёт движению общества по пути прогресса. учёные - и теоретики и практики - зачастую настолько эгоцентричны, что у них просто отсутствует чувство социальной ответственности.

* ...было бы легче, чем внедрить какие-то моральные ценности - например, ответственность перед обществом - в сознание человека, который этих ценностей не признаёт, не хочет знать их и вообще не хочет нести никакой социальной ответственности. именно поэтому так трудно поступить на службу и так легко с неё уйти. ответственность перед обществом - не перед семьёй или какой-нибудь группой - требует воображения, потому что требует преданности некоей идее, долгу и другим высоким ценностям. если же всё это впихивать в человека насильно, то его, извините за выражение, просто стошнит, и он окажется таким же пустым, каким был до этого.

* последнее, что слышит десантник перед выбросом (и, может быть, последние слова, которые он в жизни слышит) - это голос женщины, желающей ему удачи. того, кто скажет, что это не имеет никакого значения, по-моему, просто нельзя считать человеком.

Это самое правило — «все дерутся» — позволяет обходиться столь малым числом офицеров.

Об этом я знаю больше, чем хотелось бы, потому что однажды задал глупый вопрос на военной истории и получил задание, которое принудило меня копаться в материале от «De bello gallico» до классического цзиньского «Крушение Золотой империи». Возьмем, к примеру, идеальную десантную дивизию — на бумаге, потому что в природе таковой не сыщешь. Сколько ей требуется офицеров? Приданные подразделения из других родов войск не в счет, они в бою не участвуют и порядки у них иные. Там все гении и таланты носят чин офицера. Если какой-нибудь телепат, экстрасенс, человек с невероятной памятью или другой счастливчик радуется, что я отдаю ему честь, мне нетрудно. Он для армии более ценен, чем я, и заменить я его не сумею, проживи я хоть двести лет. Или возьмем корпус К-9, там пятьдесят процентов офицеров, а оставшиеся пятьдесят — неопсы.

Но ни один из них не находится в структуре командования, так что рассматривать будем только нас, горилл, и тех, кто нас погоняет.

В нашей воображаемой дивизии десять тысяч восемьсот человек, поделенные на двести шестнадцать взводов, и при каждом взводе есть лейтенант. Три взвода — рота, значит, еще семьдесят два капитана на душу населения. Четыре роты — батальон, которому требуется восемнадцать майоров или подполковников. Шесть полков (шесть полковников) формируют две или три бригады, куда требуется генерал-майор. Ну, и генерал-полковник — наш бог и отец.

Итого, триста семнадцать офицеров, а значит, в дивизии — одиннадцать тысяч сто семнадцать человек.

Пустых номеров нет, и каждый офицер ведет свою команду. Посчитаем процент? Три. Вот сколько офицеров в мобильной пехоте, просто у нас комсостав используют несколько иначе. На деле многими хорошими взводами командуют сержанты, а многие офицеры «носят больше одной фуражки», чтобы выполнять еще и штабную работу.

Даже командиру взвода нужен «штаб» — его взводный сержант.

Но комвзвода может справиться без сержанта, а сержанту вовсе не нужен комвзвода. Зато генералу штаб нужен, слишком много работы, чтобы все делать самому. Генералу нужно много людей для планирования операций и еще немного — для командования в бою. А поскольку офицеров всегда не хватает, подчиненные генерала выполняют несколько обязанностей. Их подбирают из лучших мат-логиков мобильной пехоты, а потом они идут в десант вместе со своими солдатами. Сам генерал идет в бросок вместе с боевым штабом плюс небольшой командой бойцов из самых крутых десантников. Их задача — не давать грубым туземцам отвлекать генерала, пока он командует сражением. Иногда им это даже удается.

Кроме штабных любой команде больше взвода размером требуются заместитель командира. Но офицеров всегда не хватает, еще не забыли? Приходится обходиться без него. Чтобы заполнить все вакансии необходимо пять процентов офицеров, а у нас и три с трудом наскребаются.

А многие армии прошлого вместо оптимальных пяти процентов имели и десять, и даже пятнадцать процентов. Даже нелепые двадцать! Вы думаете, я вам сказки рассказываю? Но это правда, особенно в двадцатом столетии. Что же это за армия, в которой офицеров больше, чем капралов (а тех больше, чем рядовых)!

Такая армия будто специально создана, чтобы проигрывать войны. История для них ничего не значит. Армия, в которой солдаты в меньшинстве, просто гигантская бюрократическая машина.

Эти жуки — яйцекладущие. И они не просто откладывают яйца, они их хранят про запас и вытаскивают в случае необходимости. Если мы убиваем воина — или тысячу, или десять тысяч, — еще до того, как мы вернемся на корабль, со склада уже вытащен и готов к службе его сменщик. Представьте себе, как какой-нибудь жук, отвечающий за количество населения, звонит по фону в нору и говорит: «Эй, Джо, подогрей-ка десять тысяч воинов, они нам нужны к среде… и скажи инженерам активировать резервные инкубаторы Н, О, П, Р и С. Спрос растет».

— Мистер Дюбуа, — выпалила одна из девочек, — но почему? Почему бы ни наказывать детей, когда это необходимо? Почему ни задавать порку взрослым, если они того заслужили? Такой урок не забывается! Я имею в виду тех, кто действительно такой плохой. Почему нет?

— Не знаю, — хмуро ответил учитель. — Могу назвать только ту причину, что проверенный временем метод внедрения общественных ценностей и уважения к закону в умы молодых чем-то не потрафил довольно безграмотной и профессионально несостоятельной публике, именовавшей себя «социальными работниками», а иногда «детскими психологами». Очевидно, этот метод казался им чересчур простым. Ведь, как и в деле воспитания щенка, требуются лишь терпение и твердость. Порой я задаю себе вопрос, может, им зачем-то были нужны беспорядки? Но едва ли… взрослые часто действуют исходя из «высших мотивов», и не важно, какой у них образ действий.

Телесные наказания в школах были запрещены законом, — продолжал мистер Дюбуа. — К порке суд приговаривал только в одной провинции, Делавере, и только за некоторые повторные преступления, да и то редко. Порка считалась «жестоким и необычным наказанием», — мистер Дюбуа принялся размышлять вслух. — Не понимаю, что плохого в жестоком и необычном наказании. В принципе, судья обязан быть милосердным, но его цель — заставить преступника страдать, иначе о каком наказании идет речь? И миллионы лет эволюции выработали в нас боль как основной механизм, предупреждающий нас о том, что нечто угрожает нашему выживанию. Так почему же общество отказывается использовать столь превосходный механизм? Правда, тот период был переполнен псевдонаучной и псевдопсихологической чушью. Наказание должно быть необычным, иначе это не наказание.

Мы тренировались со стеками, мы тренировались с проволокой (кучу гадостей можно натворить с помощью обычного куска проволоки), мы узнали, чего можно достичь с помощью современного оружия, и как этого достичь, и как обращаться с оружием. У нас было учебное ядерное вооружение и пехотные ракеты, газы всех сортов, яды, взрывчатка и зажигательные снаряды. Кое-что лучше не обсуждать. Но об «устаревшем» оружии мы тоже многое узнали. Например, о штыках на учебных винтовках, и на настоящих тоже. У нас были винтовки, почти идентичные тем, что стояли на вооружении у пехоты XX века. Очень похожи на охотничьи ружья, только стреляют пулями, либо целиком свинцовыми, либо в рубашке. Стреляли мы по неподвижным мишеням и таким, что выпрыгивают неожиданно. Считалось, что это подготовит нас к использованию любого оружия, которое окажется под рукой, а также научит нас быть готовыми ко всему. Что ж, им удалось. Я уверен.