Цитаты из книги The Bell

Она знала, что Ноэль не обидится. У Ноэля была прекрасная черта, и она делала его таким непохожим на Пола: его никогда не задевали такие мелочи — если кто-нибудь придет к нему на ланч, а потом вдруг решит уйти.

Терпеть не могу самодовольных свиней, которые запросто судят других людей и заставляют их терять чувство собственного достоинства.

— Почему бы животным не быть добрыми и не жить в мире и согласии? — спросила Дора, размахивая зонтиком. — А почему бы людям этого не делать? — спросил Майкл у Тоби, который шел подле него.

Воображение у Доры было могучее — во всяком случае, когда дело касалось ее самой

Дора уже ничего не слышала — ужасная мысль ударила ей в голову. Ей придется уступить свое место. Мысль эту она от себя гнала, но та не отступала. Ну конечно. У пожилой дамы такой нездоровый вид, и будет правильно, если Дора, молодая и здоровая, уступит место, чтобы та села подле своей приятельницы.

раздраженная замечаниями Пола, она купила пару безликих дорогих туалетов «на выход», которые казались ей невыразимо унылыми, и на этом вовсе прекратила покупать одежду.

Если что-то в достаточной мере фантастично и в достаточной мере чудесно — бестактным оно быть не может.

Так уж повелось — сильнее радуешься тому, что потерял и нашел, чем тому, что всегда имел при себе.

Дора недолюбливала музыку, в которой не могла поучаствовать сама — попеть или потанцевать.

Дора бывала тысячу раз, и картины были ей знакомы почти как ее собственное лицо.

— Некоторые птицы заходят в ловушку и без приманки — так, из любопытства. — Опять же как люди, — заметил Майкл.

Он был из тех людей, что сразу располагают к себе, и потому мог смело встречаться со взглядом незнакомца, не боясь при этом показаться назойливым, заискивающим или просто любопытным.

Как противно было сидеть впритык к чужому, жаркому телу. Юбка была тесна. Туфли на высоких каблуках жали. Да еще этот мерзкий запах — своего и чужого пота.

Невежество Доры в вопросах религии, впрочем, как и во многом другом, поистине не знало границ. Она и веры от суеверия толком-то не отличала, а сама отошла от обрядов, когда обнаружила, что выучилась читать «Отче наш» не медленно, а скороговоркой. С такого рода верой она рассталась без всяких сожалений, а случая пересмотреть свои взгляды на этот вопрос не представлялось.

Это кем же надо быть, чтобы считаться чуть ли не священником и запросто целовать мальчиков?

Он был так счастлив, что едва не умер, впадая в тот сон юности, когда физическое здоровье, радость и полнейшая беззаботность повергают сознание в сладкое забытье, которое тем пленительно, что пробуждение от него не менее сладостно, и душа изнемогает, пресытившись восторгом.

В его долговязой фигурке была еще неуклюжая мальчишеская застенчивость, а во всем его облике — нечто столь чистое, свежее, что напрочь отметало мысль о малейшей неопрятности.

Он еще не осознал, не ощутил себя юношей. От него исходили токи нерастраченных сил и надежд.

Ведь мало осталось занятий — разве что учительствовать или ухаживать за детьми и больными, — в которые можно вкладывать душу.

Тоби получил, хотя еще и не усвоил, один из первейших уроков взрослой жизни: ни от чего не зарекайся. В любой миг из состояния безмятежного благополучия можешь быть ввергнут в состояние диаметрально противоположное, причем без всякого промежуточного этапа – так захлестывает нас стихия нашего собственного и чужого несовершенства. Тоби перешел – и, как ему казалось, в мгновение ока – от умиротворенности, прежде казавшейся незыблемой, к треволнениям, суть которых понять мог едва ли.