Цитаты из книги Золотой храм

... я, всю жизнь уверяя себя, что недостоин любви, только о ней и мечтал. Напоследок же решил подменить любовь похотью и успокоился на этом. Но даже похоть, приятель, требует, чтобы я забыл о своем уродстве

Для того чтобы я мог отрыто поднять лицо к солнцу, мир должен рухнуть...

Мидзогути о Цурукава

...мои чувства тоже страдают заиканием, они всегда запаздывают.

Меня мучил один вопрос: я не видел Цурукаву мертвым, не присутствовал на его похоронах – как я могу уверить свое сердце в том, что моего друга больше нет?

Мертвое лицо недвусмысленно напоминает о том, насколько далека и недоступна материя.

...Пьяняшее воздействие кросоты Золотого Храма делало часть моей души непрозрачной и лишало меня возможности поддаться любому иному виду опьянения, поэтому, чтобы сохранить разум, я должен был всеми силами беречь второю половину души, ту, что ещё оставалось незамутненной. Я ничего не знал о других людях, во мне же главенствовала эта ясная и трезвая часть натуры---не я распоряжался ей, а она мной.

И впервые мы, двое нищих студентов, в чем-то сошлись: никакое сознание и никакое деяние, решили мы, не сравнится с наслаждением уплыть по волнам в неведомые дали.

– Загляните в мою душу, – попросил я. ~ Я не таков, каким вам кажусь. Прочтите истинную мою суть. Святой отец отхлебнул из чарки и внимательно посмотрел на меня. Огромное и темное молчание, похожее на мокрую от дождя черную крышу храма Рокуондзи, навалилось на меня. Я затрепетал. Отец Дзэнкай вдруг рассмеялся – неожиданно весело и звонко: – К чему мне заглядывать в твою душу? Все написано у тебя на лице.

По миниатюрному Храму, словно луной освещенному моей спичкой, метались тени, затейливая деревянная конструкция трепетала в тревоге. И снова мир погрузился во мрак – спичка погасла.

В суете каждодневного бытия нас пьянит мгновение, обернувшееся вечностью... Именно тогда вечное существование Прекрасного заслоняет и отравляет нашу жизнь. Чего стоит рядом с этим мимолётная красота, которую жизнь позволяет увидеть нам краешком глаза? Под действием этого яда земная красота меркнет и рассыпается в прах, да и сама жизнь предстаёт перед нашим взглядом в безжалостном бело-коричневом свете разрушения...

Вот оно, настоящее Японское море! Здесь источник всех моих несчастий и чёрных мыслей, моего уродства и моей силы.

... жизнь моя утратила широту и сопричастность, я оказался обречённым на вечное, неизбывное одиночество. Как странно. Я не мог чувствовать себя солидарным ни с кем и ни с чем - даже с небытием.

- И от чего же ты хочешь сбежать? - От всего, что меня окружает. От запаха бессилия, которым несёт тут со всех сторон...

Я подумал, что понимаю психологию революционера. Этот провинциальный полицейский и начальник станции сидели у раскаленной докрасна железной печки и весело болтали, ничуть не подозревая о надвигающемся перевороте всей их жизни, о неминуемой и близкой гибели существующих порядков.

ее тело и было чем-то вроде перекрестка

Мной владела апатия, я почти все время был один и почти все время молчал - это период учебы в университете так и запомнился мне как эпоха бездействия. Можно сказать, я сам устраивал себе занятия по дзен-буддистскому воспитанию - только на свой собственный манер, и скуки во время этих "занятий" я не ведал.

Прогнозы Цурукавы ни в коей степени меня не задели, наоборот, услышав о том, что у меня нелюдимый вид, я даже почувствовал себя увереннее и свободнее, и слова легко слетели с моих губ.

Я это понял позднее, когда побывал в комнате, которую снимал Касиваги, и увидел висевший на стене плакат. Обычная реклама туристического агентства, приглашающая посетить Японские Альпы: белые пики на фоне синего неба и поперек призыв: "Приглашаем вас в мир неведомого!" Касиваги крест-накрест перечеркнул ядовито-красным эту надпись и горные вершины, а сбоку написал своим характерным, скачущим почерком, похожим на его дерганую походку: "Терпеть не могу неведомого!"

Все его существо, словно некий диковинный мяч, катилось в перед с единственной целью- пробить стену реальности.