Цитаты из книги Beauty is a Wound

Многих одноклассников свела Аламанда с ума красотой, улыбкой, игривыми взглядами, легкой походкой и прочими женскими штучками. А попробуешь за ней приударить – упорхнет, как полудикая горлинка. Но ухажеры не сдавались – душили ее вниманием, осыпали клятвами, подарками, цветами, любовным вздором, открытками и письмами, стихами и песнями. Все это принимала она благосклонно и улыбалась еще пленительней, ступала еще изящней, одаривала воздыхателя каким-нибудь комплиментом: ты такой добрый, умный, красивый, и прическа тебе так идет. И польщенный юноша на крыльях летал от счастья. Он обретал уверенность, чувствовал себя первым красавцем, добрейшим из смертных, с самой красивой на свете прической – и при первом удобном случае объяснялся или писал письмо, изливая на бумагу свои тайные первобытные желания: “Аламанда, я тебя люблю”. Тут-то и самое подходящее время его уничтожить, потрясти до глубины души, разбить ему сердце на мелкие кусочки, явить свою женскую власть. И Аламанда отвечала: “А я тебя – нет”.

Эди Идиот все-таки погиб: когда растерял он последние силы, утопили его на океанском мелководье. А труп соперник швырнул в море – то-то обрадовались нежданному обеду акулы, спутницы Мамана Генденга! А Маман Генденг вернулся на берег и обвел взглядом горожан; вид у него был бодрый – будто еще семерых уложить готов. – Отныне, – провозгласил он, – я здесь хозяин. И с Деви Аю буду спать только я. Деви Аю подивилась и, решив действовать осторожно, через курьера отправила новому преману приглашение в гости. Маман Генденг любезно обещал поторопиться.

В разгар дня, когда Маман Генденг пришел на автовокзал, Эди Идиот восседал в кресле-качалке красного дерева. – Сдавайся, – сказал ему Маман Генденг, – или будем драться не на жизнь, а на смерть. Эди Идиот ждал его. Вызов он принял, и вмиг радостная весть облетела весь город. Такого зрелища жители не видывали уже давно, и толп любопытных стекались к пляжу, где решили драться два головореза. Кто кого убьет, предсказать было невозможно. Военный комендант города прислал роту солдат во главе с тщедушным командиром по прозванию Шоданхо, но больших надежд никто на него не возлагал. Шоданхо следил за порядком в небольшой части города, сидя у себя в штабе, за дверью с табличкой “Начальник военного округа Халимунда”. Так как жестокая драка завязалась на его территории, он вызвался навести порядок. На самом же деле одна-единственная рота могла поддерживать лишь видимость спокойствия среди публики. В глубине души он надеялся, что эти двое убьют друг друга, потому что не может быть в городе троевластия, власть здесь одна – он, Шоданхо.

По их словам, принцесса была чудо как хороша: последняя из королевского рода Паджаджаран, унаследовала она красоту всех принцесс Пакуана. Говорят, она и сама сознавала, что красота ее – источник бед. В детстве, когда ее свободно отпускали гулять за стенами дворца, всюду сеяла она смуту и беспорядки, большие и малые. Куда бы она ни пошла, люди тупо, как бараны, глядели на ее лицо, подернутое легкой дымкой печали. Все застывали статуями в нелепых позах, лишь глазами двигали, следя за каждым ее шагом. Завидев ее, чиновники грезили наяву, забыв о государственных делах, и королевские земли захватывали шайки разбойников, и приходилось их отвоевывать ценой немалых усилий и потерь. – За такую женщину, – говорил Маман Генденг, – стоит побороться. – Смотри, как бы тебе снова сердце не разбили, – предупреждал его друг. Даже отец принцессы – последний правитель королевства, перед тем как захватил его султанат Демак, – состарился до срока, потеряв голову от красоты дочери. Лечь с ней в постель он, конечно, не мог, но любовь есть любовь. Вожделение и стыд боролись в нем, разъедая душу, и в итоге решил он, что только смерть избавит его от страданий. А королева, изнемогая от ревности, стала думать, что единственный выход – убить девочку. Не раз она, взяв тайком на кухне нож, кралась на цыпочках в спальню дочери, готовясь пронзить ее трепетное сердце. Но всякий раз, увидев свое дитя, проникалась любовью и оставляла все злые помыслы. Выронив нож, подходила к девочке, осыпала ее поцелуями. И возвращалась к себе, полная раскаяния, и изнывала молча.

Однажды Деви Аю увидела у воды детеныша крокодила и, зная, что на суше крокодил опасен только с хвоста, запустила ему в голову булыжник. Бедняга был ранен, но еще жив и, мотая туда-сюда хвостом, пополз к воде. Схватив заостренный бамбуковый шест для швартовки парома, Деви Аю, не надеясь на удачу, выбила крокодилу глаз, а еще одним ударом проткнула живот. Хищник погиб в муках. И скорей, пока не подоспели крокодилиха-мать и вся прочая родня, Деви Аю потащила его за хвост в лагерь. Наконец будет чем попировать, крокодиловым супчиком! Деви Аю благодарили, хвалили за храбрость. – В реке их полно, – беспечно бросила она, – угощайтесь на здоровье! Ее с детства учили ничего не бояться. Несколько раз дедушка брал ее с собой и охранниками охотиться на кабана. Она даже была рядом с мистером Вилли, когда его покалечил дикий кабан. Она знала, что делать, если на тебя несется вепрь, – бежать не по прямой, а зигзагами, ведь поворачивать кабаны не умеют. Этому научили ее охранники, научили и как справиться с крокодилом и с аджаком, что делать, если тебя душит питон, или укусила гадюка, или присосалась пиявка. До того как она попала в Блоденкамп, никто из этих тварей ей не угрожал, но уроки эти она держала в голове всегда.