Цитаты из книги Неночь

Ему было не важно, кто он, только то, что он кто-то...

Кажется, женская привилегия – менять свое мнение.

Ни времени. Ни возможности. Ни страха.

Книги, которые мы любим, отвечают взаимностью нашим чувствам. И так же как мы отмечаем наше место на страницах, они оставляют след в нас

Бабочка помнит, как она была гусеницей.

Ты слишком юна, чтобы быть такой циничной…

Она была сталью.

Мия закрыла глаза. Склонила голову. Притворилась, что она снова та четырнадцатилетняя девочка. Девочка, которая верила, что молитвы могут что-то изменить, которая верила, что божествам в самом деле не все равно, которая верила, что как-нибудь, каким-то образом, в конце концов все будет хорошо.

Скользкий, как измазанный маслом сладенький юноша.

Если будешь переживать обо мне, то упустишь нож, нацеленный на тебя.

Клянешься ли выучить смерть во всей красе, навлекать её на тех, кто этого заслуживает и не заслуживает, во имя Её? Станешь ли ты аколитом Наи и мирским инструментом тьмы между звёздами?

Почему, если тебя обзывают женской промежностью, - это обиднее, чем какое-либо другое ругательство? Как по мне, когда тебя обзывают мужским причиндалом, это куда хуже.

– Клинок Матери должен быть тихим, как звездное сияние на щеке спящего младенца, – сказал он, становясь посредине круга. – Однажды я прятался в Великой Читальне Элая на протяжении семи перемен, ожидая, когда явится мое подношение, и даже книги не ведали о моем присутствии

– Как ты тут не теряешься? – спросила она у Наив.

Женщина провела рукой по спиралевидным узорам, вырезанным в стене.

– Наив читает.

Мия прикоснулась к холодному камню.

– Это слова?

– Больше, чем слова. Стихотворение. Песня.

– О чем?

– О том, как найти путь во мраке.

– Что, во имя Света… – выдохнула девушка.

– Не Света, – невнятно пробормотала Наив. – Тьмы.

– Как такое может быть? Истинотьма наступит как минимум через год.

– Здесь всегда истинотьма.

– Но это невозможно…

– Только если «здесь» находится там, где она полагает, – женщина пожала плечами. – А оно не там.

Юноша стоял в хвосте фургона и лупил по приспособлению, напоминавшему ксилофон, если бы тот был сделан из железных труб и издавал звуки, похожие на крики ослов, совокупляющихся на колокольне. Двеймерец был с ног до головы покрыт кровью и пылью; его идеально белые зубы были крепко сжаты, лицо исказилось в гримасе из уродливых татуировок и грязных алых пятен.

– Трик, заткни свою волынку! – прорычала Мия.

– Она отпугивает кракенов!

– Сэр, я хотела бы продать вам украшение.

– Хотеть и делать – это разные вещи, девощка.