Цитаты из книги Письма к Милене

Как тут не понять того, то уезжает из страны, где его так ненавидят ( и для этого вовсе нет нужды <…> в чувстве народной общности). Геройство, выражающееся в том, что человек все-таки остается, это геройство тараканов, которых тоже никакими силами не вытравишь из ванной. Только что выглянул в окно: конная полиция, жандармы со штыками наперевес, разбегающаяся орущая толпа — а здесь наверху, у окна, омерзительное чувство стыда за то, что живешь под постоянной охраной.

в самом ли деле такой я злой зверь, злой с собой и такой же злой с тобой, или вернее будет назвать злым то, что стоит за мной и травит, терзает меня? Но я даже не отваживаюсь назвать его злым; только когда я пишу тебе, мне так кажется, и я это говорю.

Что же касается грязи, то почему мне нельзя демонстрировать ее снова и снова, ведь она мое единственное достояние (единственное достояние всех людей, правда, в этом я не так уж уверен?)

Смотришь с закрытыми глазами в эти глубины и почти тонешь в тебе.

«Моя любимая — огненный столп, скользящий по земле. И он держит меня в плену. Но ведет не плененных, а видящих».

И ведь люблю я при этом вовсе не тебя, а нечто больше — мое дарованное тобой бытие

Все никак не мог объяснить себе беззаботно-веселый тон Вашего последнего письма, только потом понял: я постоянно забываю, что Вы еще так молоды, Вам, наверное, и двадцати пяти еще нет, а то и года двадцать три всего. Мне тридцать семь, почти тридцать восемь, я почти на целое подрастающее поколение старше Вас, почти сед от стариковских ночей и мигреней.

Ты будто силишься разбить один-единственный котел в аду; во-первых, это не удается, а во-вторых, если и удастся, ты сам хоть и сгоришь в хлынувшей из него огненной лаве, но ад все равно останется во всем своем великолепии.

Да, мне тоже случалось делать людей несчастными, но они, разумеется, не упрекают меня все время, они просто умолкают и, по-моему, даже в глубине души не корят меня. Такое у меня исключительное положение среди людей.

я ведь целиком из него [страха] состою, и он, возможно, лучшее, что во мне есть. А поскольку он самое лучшее во мне, то, возможно, его-то единственно ты и любишь. Ведь что уж во мне такого особенного можно любить. А его - можно.

И когда я говорю, что ты для меня самое любимое, пожалуй, это тоже не подлинная любовь: любовь - то, что ты для меня нож, которым я копаюсь в себе. Кстати.ты и сама говоришь: «Nemáte sily milovat»* разве это не достаточное различие между «животным» и «человеком»?
*«У вас нет силы любить» (чеш.).

А теперь всё-таки — «искренние приветы», и что из того, что они рухнут на землю уже у садовой калитки, — может быть, тем больше сил будет у Вас

кстати, как я успел установить, это два совершенно разных письма — одно, чтобы пить его и пить, другое, чтобы прийти в ужас, но последнее, видимо, написано позднее

Но я бы хотел почитать Вас по-чешски, это ведь Ваш язык, ведь только там, в нем вся Милена

Животное отбирает у хозяина плётку и бичует само себя, чтобы стать хозяином, и не ведает, что это всего лишь фантазия, рождённая новым узлом на плётке хозяина.

«Что за великолепные люди! Как добры, как благородны! И как низок я сам. Если б они могли заглянуть ко мне в душу… А ведь скажи я им – не поверят».