Цитаты из книги Дни Савелия

Когда на щеках Абдуллоха намечалась тень щетины, это означало, что его рабочий день подходил к концу

Я смотрел на деньги и думал: вот они, все эти годы, собранные и спрессованные вместе, обращенные в правильные бумажные прямоугольники. Не мои годы, чужие годы. Чужое время, которое я присвоил себе и продал. Эти семейные собрания, рождения, похороны, праздники и многолетняя тишина. Вся эта долгая жизнь обратилась в несколько схваченных резинками брусков, аккуратно убранных в пакет.

Я думал только о Грете. Она вымела сор из моей многострадальной головы. Она стряхнула эту старую скатерть с засохшими крошками. Стало тихо и спокойно. И я понял, что это и есть моя жизнь. Это и есть мой пункт назначения.

Внешний холод как бы уплотнял границы наших тел, чтобы тепло из нас уходило медленнее. И мы думаем друг о друге еще сильнее, чем обычно. И прижимаемся друг к другу еще крепче. От этого и чувство наше возрастает.

– Мне кажется, с твоей семьей все хорошо.
– Почему ты так думаешь?
– Ну, ведь либо хорошо, либо плохо. Шансов поровну. Так что я думаю, с ними все хорошо.
– Да, но если поровну, то почему ты думаешь, что именно хорошо?
– Потому что мы так устроены. Нам нужно верить в лучшее.
– Да, нужно верить в лучшее.
– Нужно верить в лучшее.

Ну вот, видишь, как мы с тобой одинаково думаем. У нас с тобой получается, как у деревьев. У них корни переплетаются, и они уже сами не понимают, где чьи. Вот так и у нас. Да, так и у нас. Мы уже оба не понимаем, что твое, а что мое. И все у нас будет хорошо, обещаю. Я знаю. Все будет очень хорошо. Я знаю. Я тоже.

Я где-то слышал, что писатели очень много едят и часто ходят в туалет. Вдохновение ускоряет метаболизм.

Так уж задумано природой, что если долго к кому-то прижимаешься, то  у тебя образуется что-то вроде выемки, и она точно так же подходит тому выступу, что есть у твоего кота или, положим, собаки.  И чем больше ты кого-то любишь, тем больше у тебя таких выемок, которые в сервисе не заделаешь и страховкой не покроешь.

Она сказала: “Дорогой, мы с тобой так долго трахались, что у меня даже телефон не успел заблокироваться"

Конечно, можно было снова попробовать силы в шоу-бизнесе, но с удивлением для самой себя она поняла, что ей просто скучно. Ей надоело. Ей ничего не хочется. Она была как никогда близка к прямо поставленной в жизни цели – не делать в этой самой жизни ничего.

Витюша всё глубже погружался в историю. Мысли, мотивы и поступки людей прошлого стали для него иметь большую реальность, нежели происходящее с людьми настоящими. Любое событие современной политической жизни вызывало в нём в первую очередь отклик из прошлого. Каждое происшествие в мире рифмовалось со своим двойником из отживших веков.

Мама дошла до крайней степени жалости к себе. Разбитая кружка, так сказать, переполнила чашу её терпения. Она решила, что пусть в очередной раз всё будет именно так, как ей не хочется. Возможно, она слишком привыкла, что в жизни всё идёт не по её сценарию, и даже научилась получать от этого удовольствие. Возможно, истинной победой для неё было тотальное, выстраданное поражение. А возможно, и нет.

– Дорогая мамочка! Я хотел бы ещё добавить, что жизнь не просто одна, но даже какая ни есть, она с каждым днём всё убывает и убывает, как вода в дырявом корыте. Ведь мы не начинаем нашу жизнь каждый день. Мы продолжаем звучать, послушные чьему-то нажатию клавиши. А потом медленно затихаем. Сколько продлится моя фермата? Сколько? – обращал я вопрос в пустоту, так как мама скрылась и меня уже никто не слышал...

Итак, ларчик открылся. И теперь наступила счастливая пора первоначального накопления. Камешки, травинки, спички, обрывки света и нот, сны и предсонья, пыль, пух, огни и темноты. Всё это бережно собиралось, укладывалось и оседало на илистом дне моего сознания, чтобы обналичить меня, обозначить меня, утвердить меня. Моя никчёмная казна, призрачное богатство. И какое мне дело, что со временем от надежд останутся только догорающие костры на холмах. Но это всё потом, потом.

Откуда-то издалека доносился гул. Недружественный мне гул. Я даже иногда пытался как мог закрыть уши лапами. Точнее, то, чем тогда были мои уши, и тем, чем были лапы. Надо сказать, что лапы тогда мало чем отличались от ушей, а уши мало чем отличались от хвоста. Да и вообще, тогда мало что чем-то от чего-то отличалось. Всё было всем. Чудесное неотличие. Ничто себя не знало и ничто никак не называлось.

Все они с утра до вечера занимались решением одной древней задачи – “Что лучше: страстно хотеть и никогда не получить или иметь, но навсегда потерять?”

Нет беды в том, что кто - то не обременен талантом. Во сто раз хуже, когда этот кто-то совершенно не отдаёт себе в том отчёта.

Он был гораздо старше меня, но в душе оставался маленьким беспомощным котенком, который бегает туда-сюда по куску фанеры, несущейся по бурной реке. Большой маленький кот.

В бытовом плане дела тети Мадлен обстояли как нельзя лучше. Четырехразовое питание, фешенебельные апартаменты, волшебный вид на реку и парк, но личная жизнь не складывалась. Смотритель решил кастрировать тетю. С тех пор она потолстела и выглядела гораздо старше мамы, хотя родилась на три минуты раньше.