Цитаты из книги Темная буря

Люди хрупкие, и чтобы она не зачахла, ей нужно тепло.

«Некоторые знания глубже памяти».

Широ злился на нее, только когда боялся ее хрупкости.

Бессмертный, не знавший любви…

Для него это мог быть единственный шанс полюбить – как и для нее.

Она была простой смертной, но куницуками говорил с ней, как с одной из них.

– Не хнычь.
– Я не хнычу!

Его губы, такие близкие, дразнили. Он даже не касался Эми, но ее кожу все равно покалывало от предвкушения.

Кицунэ поднял голову, и у Эми окончательно перехватило дыхание. Его глаза обжигали ее взглядом, рвали на куски и заявляли свое право на каждый из них. Его улыбка еще никогда не выглядела столь опасной – и столь манящей.

Взгляд Эми невольно упал на его обнаженный торс, скользнул по груди к плоскому мускулистому животу, к завязкам хакама на бедрах. Она с пылающим лицом поспешно вернула взгляд обратно.

– Неведение – не оправдание!

Под пальцами текли слезы, из горла чуть не вырвался крик отчаяния. Как она могла поступить так эгоистично? Как могла подвести единственного человека, который ее любил?

я думал, что ты поняла ценность своей жизни, но теперь… ты как будто перестала за нее бороться.

Какую бы игру он ни вел, Эми не верила, что он хотел ей навредить. Наивно ли это с ее стороны? Может, она попала в ловушку, доверившись ему?

– Он просто животное, – прорычал Катсуо. – Так близко к тебе подходить, касаться, говорить… – Сохэй прикусил язык. – Он опасен.

Ее сердце тяжело забилось от того, как его мурлыкающий голос ласково произнес ее имя.

– Ты будешь неподалеку?
– Как можно ближе.

В иных обстоятельствах командный тон Эми считался бы неприемлемым высокомерием, однако ками ни о чем не просили. Не уговаривали, не склоняли, не задабривали. Они приказывали. И если Эми воплощала волю Аматэрасу в этом мире, должна приказывать и она.

-Становится ли проще, когда живешь долго? - прошептала Эми, и по ее щеке скатилась слеза. -Или боль по-прежнему мучительна? И от горя все так же трудно дышать?

– Что значит быть куницуками? – повторила Эми. Он наконец ответил, и единственное слово звенело пронзительной обречённостью. – Одиночество.