Цитаты из книги Trilby

К тому же, пока не попробуешь нарисовать чье-нибудь лицо, никогда нельзя сказать, красиво оно или нет.

У себя, в Англии, он усиленно изучал французский язык, довольно прилично читал и писал, и даже мог кое-как изъясняться на нем, но французская речь, которая звучала в этой парижской мастерской, была совершенно не похожа на тот официальный, приглаженный язык, давшийся ему с таким трудом. Учебник, которым он пользовался, не годился для Латинского квартала.

У Свенгали за роялем был дар превращать вульгарнейшие, пошлейшие мотивы в неслыханную, небесную музыку. Кафешантанные куплеты, избитые мелодии, запетые салонные романсы, военные, школьные, кабацкие, уличные песенки — не существовало ничего самого ничтожного и низменного, что он не сумел бы волшебно преобразить в подлинный шедевр, не изменив при этом ни единой ноты. Я знаю, это кажется немыслимым. Но в этом и состояло его волшебство.

- Господи! На кой черт вы это делаете? - спросил он на ломаном немецко-французском диалекте. - Делаю что? - спросил Маленький Билли на своем франко-английском. - Сидите в воде и забавляетесь куском мыла и губкой? - Да просто стараюсь быть чистым! - Ах, вот что! А как же вы делаетесь грязным?

Он льстил себе, воображая, что у него философско-научное мышление, гордился трезвостью своего ума и весьма нетерпимо относился к человеческой непоследовательности.

Бедняки не очень-то задумываются о смерти. И богатым не следовало бы. Всех людей нужно было бы с детства научить не бояться смерти и презирать ее, как китайцы, которые улыбаются, когда им рубят головы, и насмехаются над палачом! Мы все однодневки, всем нам один конец — так чего же пугаться?

Я должен заметить здесь, что, пока Лэрд писал своих тореадоров на площади св. Анатоля, его картины имели большой успех в Шотландии, но после того, как он побывал в Севилье и Мадриде, они совершенно перестали нравиться и продаваться, поэтому он принялся писать, со всей присущей ему добросовестностью, римских кардиналов и неаполитанских дудочников, и так успешно, что дал себе слово ни в каком случае не ездить в Италию, чтобы не лишиться покупателей.

Лэрд подхватывал иностранные слова на лету и превыше всего жаждал бегло изъясняться на «разговорном языке», а посему часто неуклюже и презабавно попадал впросак. С ним происходило то же самое, как если бы вежливый француз сказал по-английски какой-нибудь прекрасной дочери Альбиона: «Лопни мои глаза, мисс, но ваш проклятый чай совсем остыл; я прикажу этому старому олуху Жюлю подать другую чашку чая, черт бы вас побрал!»

К тому же, если вы достаточно чистоплотны для тех, кто вас окружает, быть более чистоплотным, чем они, невежливо, бестактно и глупо.

О, счастливые дни, счастливые ночи, посвященные музам Искусства и Дружбы! О, счастливое время беззаботного безденежья, юных надежд, цветущего здоровья, избытка сил и полной свободы в сердце Парижа, в милом, старом, бессмертном Латинском квартале, где так хорошо работалось, так беспечно жилось!

Он не знал, что смутная тоска его вызвана тем, что красивые молодые женщины милыми, приветливыми лицами, с благородными фигурами и идеальными руками и ногами не всегда столь же добродетелны, как и прекрасны

For what did pictures matter, or whether they were good or bad, except to the triflers who painted them, the dealers who sold them, the idle, uneducated, purse-proud fools who bought them and stuck them up on their walls because they were told!

2+2=4, also 2x2=4; that peculiarity was no reason why 4 should be conceited; for what was 4 but a result, either way?

...the only English he knew was the phrase "I will not! I will not!" which he had picked up in the Crimea, and repeated over and over again when he came within ear-shot of a pretty English girl.

History goes on repeating itself, and so do novels, and this is a platitude, and there's nothing new under the sun.

All beauty is sexless in the eyes of the artist at his work — the beauty of man, the beauty of woman, the beauty of the child, which is the sweetest best of all.

...nothing is so chaste as nudity.

...she could be naked and unashamed — in this respect and absolute savage.