L'Antechrist

Книгу скорее следовало бы назвать «Апокалипсис», чем «Антихрист», поскольку тема Ренана определенно шире, и рассматривает он все произведение, а не одного персонажа. Генеральная идея состоит в том, что никаких видений и откровений не было, а был голый реализм, приправленный, по поэтическим законам того времени, некоторым символизмом и раскрашенный, как лубок. Иоанн, экзальтированный христианской идеей о скором втором Пришествии, сам живущий во времена чудовищных бедствий, следующих одно за другим, начиная от римского избиения христиан 64 года, сосредоточил всю силу своего чувства в ненависти к Римской Империи, и «Апокалипсис» стал его проклятием, посылаемым Риму; книгой, в которой говорится о том, как гонитель погибнет, а гонимый восторжествует, то есть обыкновенная, в общем-то, сублимация обиженного по отношению к обидчику. Ренан настойчиво проводит мысль, что весь символизм «Апокалипсиса» указывает на Римскую империю, что бедствия фактически писаны с натуры, а антихрист – это Нерон, кто же еще. Отношение к этой книжке у него, как вообще к евреям, двойственное: с одной стороны, «почти единственный пример» и «гениально», а с другой – «подделка» и «компиляция».

Апокалипсис является почти единственным примером гениальной подделки, оригинальной компиляции. Если исключить два или три вымысла, принадлежащих самому автору и отличающихся чудной красотой, то весь ансамбль поэмы состоит из штрихов, заимствованных в предшествующей пророческой и апокалиптической литературе, особенно у Иезекииля, у автора книги Даниила, у двух Исаий. Христианский Пророк – истинный питомец этих людей; он знает их произведения наизусть, он берет из них их последние выводы. Он родной брат, только отличающийся меньшей ясностью и гармоничностью, удивительного поэта времен вавилонского пленения, второго Исайи, светлая душа которого проникнута за 600 лет вперед всей благодатью, всем благоуханием будущего.

В целом же «Антихрист» Ренана напомнил некогда читанное исследование Свенцицкой о раннем христианстве, да впрочем, полагаю, что и все такого рода исследования, когда священную материю наматывают на деревянный портновский метр, вызывают одну реакцию – «мелко, Хоботов!». Ограничить «Апокалипсис» хронотопом Римской Империи значит чрезвычайно сузить его значение и смысл. Все равно, что лишить розу всего стоящего за ней человеческого осмысления и рассматривать лишь как биологическое явление. Даже если в чем-то Ренан прав, и «Апокапсис» написан под впечатлением действительных событий с обыкновенным использованием давно известных художественных приемом, как любая книга, всегда остается непреложный для верующего факт: все свершается по воле Божьей. Бог вдохновляет (и при этом ангелов посылать совершенно необязательно), Бог попускает, Бог управляет, и значит, если «Апокалипсис» стал частью Священного Писания, то он и свой изначальный смысл несказанно перерос; то, что было об Римской Империи, стало про весь свет. Кстати, не могу не отметить, как Ренан называет Римскую Империю «всем миром» – «весь мир то», «весь мир сё». А то еще нет-нет, да и вырвется: «наши западные расы, при всем их превосходстве...». Или: «Каждая победа Рима была прогрессом разума...». Словом, он прямо очень горячий такой сторонник идеи «прекрасного и неподражаемого европейского сада» и необходимости распространения демократии среди отсталых, за что отсталые должны быть благодарны и обязаны. На римское право он буквально молится:

Это право, имевшее отчасти греческие корни, но в котором столь видная доля принадлежит практическому гению латинцев, представляло собой великолепный дар со стороны римлян побежденным нациям взамен их независимости.

Для Ренана гражданское право по определению выше всякой религии, потому что религий много, и каждая хороша лишь для того, кто ее исповедует, а право одно для всех хорошо. Священным законом государства создать нельзя, а юридическим – можно. Религия всегда ограничивает гражданскую свободу, а право ее охраняет. И вообще, «лучше пусть царствует воин, нежели священник, ибо воин не стесняет духа; при нем можно свободно мыслить, тогда как священник требует от своих подданных невозможного, т.е. веры в известные идеи и обязательства всегда признавать их истиной». Типичный либерал. Пусть лучше военная диктатура, чем Церковь. Естественно при таком раскладе, что собственные Ренана религиозные верования весьма расплывчаты. Полагаю, он где-то между буддистским пантеизмом и атеизмом, как и большинство их, просвещенных европейцев конца девятнадцатого века.

Мы знаем, что конец мира совсем не так близок, как думали иллюминаты I века, и что этот конец не будет внезапной катастрофой. Катастрофа последует путем охлаждения земли, спустя тысячи веков, когда наша система не будет в состоянии в достаточной степени пополнять свои тепловые потери и земля израсходует сокровища старого солнца, скопленные в ее недрах, подобно дорожным припасам. Впредь до такого истощения планетарного капитала, достигнет ли человечество полного знания, которое есть не что иное, как возможность повелевать силами природы, или же земля, этот неудачный эксперимент, каких было уже столько миллионов, оледенеет раньше, чем решена будет задача умерщвления смерти?..

Но:

Сквозь облака вселенной, находящейся в зачаточном состоянии, мы различаем законы прогресса жизни, беспрерывное нарастание сознания существ и возможность такого состояния, когда все люди будут в окончательном существе (в Боге) тем же, чем являются бесчисленные древесные почки в дереве или мириады клеточных элементов живого существа в этом живом существе, -- такого состояния, при котором жизнь всего мира будет полной, при котором будущие индивидуумы оживут для жизни в Боге, будут в нем наслаждаться, воспевать в нем вечную Аллилуйю.

С одной стороны, «Апокалипсис не может нам не нравиться», потому что «он выражает символически ту основную мысль, что Бог есть, и в особенности, что он и будет». Но с другой – хоть «город Божий» и «остается одним из элементов наших сновидений», образованный человек не может не замечать, что он «наивно намалеванный» и «большая игрушка из золота и жемчуга».

Но человечество еще долго будет нуждаться в Боге, который бы жил с ним, сострадал всем его испытаниям, подводил итоги всем его борениям, "утирал каждую слезу с его глаз"

– пишет Ренан и чувствуется в этих словах, как он сожалеет о слабости человека, который еще долго не сможет обойтись без любимой сказочки. И все-таки при том, что в сути своей эта книга похожа на размышление, можно ли Торой забивать гвозди, она интересна, содержит ряд занимательных мыслей, не говоря уже об исторической фактуре. Для меня самым главным в ней оказалось вот это:

Опасность литературного воспитания заключается в возможности внушить неумеренное желание приобрести известность, не давая миру того серьезного духовного материала, которым определяется истинная слава.

Неожиданно книга оказалась не об Апокапсисе, не об Антихристе, а, по преимуществу, о тщеславии – «любимом грехе» дьявола.