Цитаты из книги Охотники за удачей

Его даже называли «богом из машины». — Кем? — не понял Шерстнев. — Из какой машины? — Это термин античного театра, — пояснил Радченко. — Когда сюжет пьесы закручивается так, что обычными методами его уже не «развязать», на сцене неожиданно появлялось божество, определяющее развязку действия и заканчивающее повествование по своему вкусу и разумению, награждая или карая героев. Подразумевалось, что оно незримо присутствует с самого начала, как высшая сила, следящая за событиями и определяющая степень вины и заслуг каждого действующего лица, но появлялось оно только в конце, неожиданно и нежданно. На сцену его «выпускали» с помощью специального механизма, как чертика из коробочки. И дальнейшее от действий героев уже не зависело. Божество, или, если угодно, демоническая сила, обладающая высшей властью, решало исход по своему разумению, и противиться ему не мог никто… Друзья Лихолита прозвали его так за привязанность к эффектам и поистине демонические способности всегда добиваться намеченного результата. Он приходил в конце «пьесы» карать и миловать, и ни разу не было случая, чтобы он отступил или был побежден.

— У Гумилева есть интересное стихотворение как раз по этому поводу. Если утрировать, то это выглядит так. Когда варвары захватили один город и входили в него победным шествием, обнаженная царица уже ожидала их на площади, с полумольбами-полутребованиями взять ее. Обычная сладострастная стерва-мазохистка, почему-то возомнившая себя достойной наградой… Знаешь, чем все это кончилось? — Чем? — Посмотрели они на нее, как на дуру, и дальше пошли, сообщил Врублевский. — Варвары, Наташа, честней и проще так называемых «цивилизованных людей» с их хитросплетениями пресыщенной жизни. Они любят женщин, но они при этом уважают их. Настоящих женщин, матерей их детей, своих жен и подруг. Тех, кто хранит им верность и ждет из долгих походов. Может быть, я и варвар, может быть, ты права, и желание грабить и убивать у меня в крови, но в моей крови есть память и о той женщине, что плакала обо мне на стенах города, провожая меня…

Извините меня за эту нетактичность, но уж больно хорошо работается. Бывают такие «вспышки», чаще называемые вдохновением, упускать которые просто грешно. Я нашел очень интересный ход, можно даже сказать — поворот, позволяющий мне выразить мысль… Всего пара штрихов, а картина получает новый подтекст, иную, более глубокую окраску… Не обращайте внимания: это я немножечко хвастаюсь. Так всегда бывает, когда я доволен собой… Правда, потом приходит пора, когда я ненавижу свою бездарность… но я привык и к первому, и ко второму. Наверное, так бывает у всех. Словно по склонам идешь: то вверх, то вниз, то победы, то поражения, то вдохновение, то депрессии…

— Это я писал еще в молодости, — сказал он. — Видите, краски еще слишком яркие, чересчур контрастные, все слишком оптимистично, порой излишне категорично и наивно. Не могу сказать, что они нравятся мне сейчас. В них нет индивидуальности, слишком много поверхностности. И как раз потому, что я слишком старался быть индивидуальным, непохожим на других. Это не такая уж редкая ошибка молодых художников: так хочется быть непохожим, что сливаемся в этом желании со всеми. Тогда у меня еще не было опыта, но была неутомимая жажда самовыражения…

Злость иногда помогала Филимошину писать. Он впитывал в себя информацию, пропускал ее через свою злость, свое мировоззрение и свой опыт и выдавал читателям уже не просто факты, а «факты Филимошина». Объективность он отвергал как безликость, а вот субъективность имела остроту, характер, лицо… В детстве Филимошина покусала собака, и с тех пор он писал о них с глубокой искренностью и вдохновением. Несколько раз его штрафовала ГАИ, и Филимошин соотносил это происшествие с укусом собаки, даже наслаждаясь этой обидой, вынашивая ее для очередного репортажа.