Цитаты из книги Сезанн

После визита к мадемуазель Мари я отправился с Сезанном вдоль Арка. Мы спасались от жары; ни малейшего ветерка.

– Эта температура, – сказал мне Сезанн, – может содействовать только расширению металлов и увеличению сбыта напитков – отрасль промышленности, которая по-видимому приобретает в Эксе весьма почтенные размеры…Меня ужасно раздражают поползновения моих интеллигентных соотечественников, этого сборища… кретинов и пройдох!..

Я. – Но ведь среди них есть конечно исключения?

Сезанн. – Исключения, которые могут встретиться, можно и не заметить. Скромность никогда не заявляет о себе… Я люблю Жо…Приставив руку козырьком к глазам, Сезанн разглядывал кусочек реки.

– Как бы хорошо было написать здесь “Ню”… Здесь, на берегу реки, количество мотивов возрастает; один и тот же вид, взятый под разными углами зрения, дает интересный сюжет для этюда и такой разнообразный, что, мне кажется, я мог бы работать над ним месяцами, не меняя места и только наклоняясь слегка то вправо, то влево.

Послушайте, мосье Воллар, живопись – это именно то, что мне больше всего идет на пользу. Мне кажется, что когда я нахожусь среди природы, мое восприятие становится обостренней. К несчастью, художественное воплощение моих впечатлений всегда дается мне с мучительным трудом. Я не могу достигнуть в живописи той интенсивности, которая свойственна моим чувствам: у меня нет того великолепного богатства цвета, которое одушевляет природу. И все же, когда я думаю о своих колористических возможностях, я сожалею о том, что мне так много лет. Печально, когда ты уже не в силах передать многое из своих идей и впечатлений. Посмотрите на это облако: я бы хотел быть в состоянии передать его. Моне – тот это умел. У него были мускулы.

Среди всех этих мазил блистала на первом месте одна аптекарша; она хвалилась тем, что Сезанн давал ей советы и поощрял ее, и на досуге любовно выписывала маленьких баранов, жующих солому в стойлах “стиля модерн”.

Я заговорил с Сезанном об его ученице.

– Послушайте, мосье Воллар! Мадам С. просила меня давать ей уроки. Я сказал ей: “Берите с меня пример: надо прежде всего стараться развивать свою индивидуальность”. Она – хороший работник, и если он будет продолжать, то через какие-нибудь двадцать лет станет прекрасным второстепенным художником в духе Розы Бонёр. Если бы я обладал способностями мадам С., я бы уже давным-давно был принят в Салон.

Сезанн страстно любил свой родной город, где каждый дом, каждая улица напоминали ему его детство. Зато жителей Экса он считал “варварами”. Последние судили о нем с такой же суровостью. Однако их презрение к своему земляку значительно приуменьшилось с того самого дня, когда живопись Сезанна нашла покупателей.

Я воображал, что в Эксе мне стоит только нагнуться, чтобы “собрать” “сезаннов”: рассказывали, что художник имел обыкновение раздавать свои картины всем приходящим, или даже просто бросать их “на этюдах”, как это было с акварелью “Купальщиков”, которую Ренуар обнаружил, гуляя среди скал Эстака.

Сезанн страстно любил произведения искусства; но он хотел, чтобы они находились в музее – естественно предназначенном для них месте. В его мастерской нельзя было увидеть ни редкостных картин, ни изысканной мебели, наконец ничего из того брик-а-брака, до которого падки художники. На полу лежала толстая папка, набитая акварелями; на тарелке догнивало несколько яблок, продолжавших употребляться в качестве модели. Перед окном висела занавеска, которая испокон века служила фоном для натюрмортов и для картин с изображением людей; наконец на стенах висели гравюры и фотографии, с грехом пополам или даже просто плохо передававшие “Аркадских пастухов” Пуссэна; “Живого, приносящего смерть” Луки Синьорелли; картины Делакруа “Погребение в Орнане” Курбэ; “Успение” Рубенса; “Амура” Пюжэ; картины Форэна; “Психею” Прудона и даже “Римскую оргию” Кутюра.

– Цветы! – воскликнул почтенный мэтр, – но ваш художник, видел ли он когда-нибудь хоть один цветок? Я, который с вами говорю, мосье, сколько лет провел я в интимной близости к цветам! Вы знаете, как прозвали меня мои собратья? Коро цветов, мосье!

И возведя очи к потолку:

– Венчики, тычинки, чашечки, стебли, рыльца, пыльца – сколько раз я вас рисовал и писал! Больше трех тысяч этюдов отдельных деталей, мосье, прежде чем дерзнуть приступить к самому ничтожному полевому цветку! И меня не покупают!

Затем с улыбкой:

– Моделью вашему живописцу служили бумажные цветы, не правда ли?

Когда Сезанн узнал, что его “Купальщики” попадут в Люксембург – преддверие Лувра, он в сердцах воскликнул: “Теперь-то я нагажу этому Бугеро!” Слова эти, получившие огласку, имели большой успех, если не считать высших сфер, где их сочли верхом неприличия. Сезанну отомстили тем, что постановили не передавать “Купальщиков” в Люксембургский музей, – решение, на которое в тайне рассчитывало министерство изящных искусств, дабы счесть себя свободным от кошмарной перспективы получить полностью коллекцию Кайеботта. Дело в том, что, согласно точному смыслу завещания, эта коллекция должна была быть либо целиком отвергнута, либо целиком принята.

Так как еще не наступило время моды покупать за высокую или даже за низкую цену “ужасы”, то на улицу Клозель почти никто и не заглядывал. Однако, если случалось, что появлялся какой-нибудь любитель, желавший приобрести «сезаннов», Танги сопровождал его в мастерскую художника, ключ от которой находился в его распоряжении.

Здесь предоставлялась возможность свободно выбирать среди груды картин, цена на которые была раз и навсегда установлена: сорок франков за маленькие и сто за большие. Среди полотен встречались такие, на которых Сезанн написал сразу по несколько этюдов различного содержания. Он предоставил Танги право разрезать на части такие картины. Эти клочки этюдов были предназначены для любителей, которые не имели возможности уплатить ни ста франков, ни даже сорока. Таким образом можно было порой увидеть, как Танги с ножницами в руках продавал в розницу маленькие этюды, между тем как какой-нибудь нищий меценат, протягивая ему луи, собирался унести три яблока Сезанна.

Тот, кто имел дерзость спросить тюбик черной краски, губил себя в глазах семейства Танги; однако в своей снисходительности и доброте папаша Танги в конце концов возвращал свое расположение несчастному художнику, старавшемуся честно заработать себе на хлеб с помощью черной слоновой. К тому же, уподобляясь в этом отношении тем буржуа, которых он так хулил, добрый папаша Танги в глубине души был убежден, что работа и хорошее поведение не только являются необходимыми условиями, но и существенной составной частью успеха.

Не впадая в отчаянье, Сезанн ежегодно отправлял в Салон две картины, которые неизменно отвергались; как вдруг в 1882 году он имел удовольствие узнать, что одно из его полотен, портрет, было принято. Следует однако сказать, что он попал в Салон так сказать с заднего крыльца. Друг Сезанна

Гильмэ, входивший в состав жюри и тщетно пытавшийся спасти этот портрет при втором голосовании, взял его “на свою ответственность”, ибо в то время каждый член жюри пользовался привилегией принимать в Салон картину какого-нибудь из своих учеников без всякого ее обсуждения. Так в каталоге Салона 1882 года на странице 46 значится следующее:

“Сезанн Поль, ученик Гильмэ: Портрет Л.А.”

Не меньшей оригинальностью отличались его реплики, касавшиеся близкой ему области, – музыки. Когда пьеса Гуно, сыгранная им вслед за произведением своей собственной композиции, была встречена аплодисментами, он заметил: “Да, это две прекрасные вещи!” А на вопрос: “Можете ли вы передать тишину в

музыке”, – Кабанер не задумываясь ответил: “Для этого мне понадобится содействие по крайней мере трех военных оркестров”.

Сезанн признавал за ним талант, как это явствует из письма, в котором он рекомендует музыканта своему другу Ру.