Цитаты из книги Жвачка и спагетти

— Если вы откажетесь, даю вам слово, что напьюсь… и тогда покажу этому проклятому городу, где раки зимуют! Тарчинини встал и изрек с преувеличенной торжественностью: — Синьор Сайрус А. Вильям Лекок, моя привязанность к родному городу, равно как и забота об общественном порядке, не оставляют мне выбора: от своего имени и от имени моей жены я имею честь принять ваше приглашение!

Синьора Тарчинини взывала ко всем святым — хранителям домашнего очага, но у них, по-видимому, был выходной.

— Самоубийца, синьор комиссар… По-моему, псих. Лекок спросил, из чего тот делает вывод об умственной неполноценности покойного. — Разве не понятно, синьор? Он покончил с собой! Покончить с собой, имея счастье жить в Вероне! Только не говорите мне, что молодой парень в здравом уме вздумал таким манером отблагодарить Бога, который дал ему родиться в лучшем городе Земли!

— Я думаю, что никогда не смогу понять вас, итальянцев! Вы совершенно не думаете о времени, которое для нас является важнейшим фактором. — Потому что, синьор Лекок, привыкли к вечности.

Здесь у нас, в Италии, время - это единственное, что мы можем позволить себе бросать на ветер

Во всех странах мира, когда женщина начинает плакать, мужчина теряется.

Он начинал уступать этой опьяняющей беспечности, ничему не придающей значения, этой непосредственности, видящей мир в таком свете, какого бостонец никогда не признавал, этой игре воображения, заранее разрешающей все проблемы, лишь бы не тревожить вековой лени.

— Что же мешает вам его допросить?

— Скоро семь часов вечера. Я привык каждый вечер, который посылает мне Господь, пить вермут в «Академии» на виа Мадзини, в семь часов, и не понимаю, зачем изменять своим привычкам, если один из жителей Вероны подвернулся под пулю?

— Простите меня. Я вел себя, как скотина… Да что уж там — как американец!

— Не надо преувеличивать… бывают и хорошие.

— А! Вы меня радуете! Которые?

— Которые происходят от нас!

Конечно, в раю, я уверен, очень хорошо, но если бы Господь спросил меня, я бы попросил Его распорядиться как угодно моим местом у Его престола, а меня оставить в Вероне…

— Нас ждет покойник, синьор комиссар. — Не думаю, чтобы он очень беспокоился, синьор…

— Но ведь каждая упущенная минута невосполнима!

— Для кого? ...Для мертвого? Что ему теперь минута… Я думаю, ему и на час глубоко наплевать…

- Но скажите, что у вас за мания телеграфировать ей всякий раз, как напьетесь? Заметьте, у меня есть дядюшка, который в таких случаях всегда шлет телеграммы архиепископу Кентерберийскому. – Почему архиепископу Кентерберийскому? – А вот этого никто не знает, потому что трезвый он клянется, что никогда не слыхивал об этом прелате.

— Можно ли знать наперед, синьора, кто на что способен?

Настоящая любовь плюет на мнение окружающих! У нас любят, не скрываясь!

Но сегодня ночью, только сегодня ночью мне открылось, что есть иное счастье, кроме American way of life, очень древнее счастье, которому нас не учили и которое вы знаете от века... — А именно? — А именно, что надо не хвататься за время, а пренебрегать им... плыть по течению дней, радоваться солнцу и молодости.