Цитаты из книги Un certain sourire

Люк отстранился от меня, и я немного пошатнулась. Он взял меня за руку, и мы молча погуляли по саду. Я говорила себе — пусть бы он целовал меня до рассвета, целовал и больше ничего. Бертран быстро прекращал поцелуи: желание делало их бесполезными в его глазах; они были не более чем переход к удовольствию. Люк же заставил меня понять, что они могут быть неисчерпаемыми, несущими наслаждение сами по себе.

Я буду ревновать. Я хочу, чтобы ты напивалась и говорила глупости только со мной.

Люк вполголоса посоветовал мне не пить слишком много: — Я в любом случае держу себя нормально, — ответила я обиженно. — Я буду ревновать. Я хочу, чтобы ты напивалась и говорила глупости только со мной. — А в остальное время что мне делать? — Грустное лицо, как за обедом.

— Вы принадлежите к людям того же типа, что и Люк. Натуры не очень счастливые, которым суждено искать утешения у тех, кто, как я, рождены под знаком Венеры. Вам этого не избежать…

— Вы слишком добры, — сказала я, напирая на слово «слишком». — Не знаю, что мне делать. — Не мешать, — сказала она, смеясь.

Не я, а он нес на своих плечах весь мир. И смотрел на меня, улыбаясь. Я знала, почему он улыбается, и мне хотелось улыбаться ему в ответ.

Я была молода , один мужчина мне нравился, другой меня любил. Мне предстояло решить одну из глупых , маленьких девчачьих проблем; я раздувалась от гордости. Мужчина даже был женат, и , значит, существовала другая женщина, и мы разыгрывали наш квартет, запутавшись в парижской весне.

Я не чувствую себя несчастной. Я довольна. Но я и не счастлива. Мне никак. Хорошо только с тобой.

Бертран говорил мне о своём дяде-путешественнике, которого он, видимо, не любил. Он рассказывал о его поездках так, будто это была сплошная комедия; Бертран постоянно выискивал комедии в чужих жизнях, так что начал побаиваться, не разыгрывает ли комедию и он, сам того не замечая. Его это приводило в ярость.

Любовь - это то, что происходит между двумя людьми, которые любят друг друга. (Раже Вайн) Для полного счастья нужно быть любимым и горячо любить самому. Нам хорошо только когда мы устаем. Мы обменялись понимающими улыбками, он-как мужчина, неравнодушный к женщинам, я-как женщина, привыкшая к мужчинам, которые неравнодушны к женщинам. Счастье очень редко прилетает именно к тому желанию, которое его призвало (Пруст)

Не знаю, почему меня преследовала фраза: «Какая-то в державе датской гниль». Она все время вертелась у меня на языке.

Любовь - это наваждение, мучительная неудовлетворенность.

Я согласилась на поездку с Люком не потому, что он меня любил или я его любила. Я согласилась на нее потому, что мы говорили на одном языке и нравились друг другу.

Сжигать за собой мосты, отрезать себе все пути, не поддаваться

И она ощутила, как вновь рождаются в ней, просятся наружу нежные и простые, детские прозвища начала их любви, их первых встреч. Ею завладели покой, и грусть, и смутная горечь счастья.

Он никогда и ни по ком еще так не плакал, а теперь оплакивал себя самого, свой образ, искаженный и померкший, и сознание того, что плачет он из-за себя, над собой и с такой невыносимой горечью, удваивало его стыд, его отчаяние и его рыдания.

Он верно определил себя вчера в разговоре с Вандой: марионетка, паяц, набитый опилками; и только в самой глубине его души таились настоящие, человеческие кровь и слезы.

Наступило молчание; глядя на Константина, Ванда легонько гладила его лицо по старой привычке, по привычке, которую он помнил и любил, и теперь покорился ей, позволяя длинным нежным пальцам скользить по своей крутолобой голове и массировать каждую точку лица; оно поддавалось им, расслаблялось, вновь обретало человеческую форму. «Только руки моей жены возвращают мне человеческое лицо», – подумал Константин.

Бережно хранимые в душе воспоминания, которые горечь и обида, бессмысленная война и неостановимое время вырезали из контекста существования и свалили к нему в память, как старый хлам в дырявые ящики, – все эти застывшие клише, эти выцветшие почтовые открытки вдруг сложились в стройный ряд, в живой, осязаемый и больно жалящий сердце фильм его прошедшей жизни.

– А что ты хочешь от меня услышать? – забормотал Константин. – Ну что? «Третий рейх» предпочитает блондинов, при чем тут я? – Да, правда, я об этом слышала. Но тогда отчего немцы выбрали себе в вожди брюнета-недоростка? Это ты мне можешь объяснить?