Цитаты из книги Пушторг

Есть пииты, и есть поэты. Пиит - сие государственный чин. Всё, что пиитом на лире воспето, Носит черты канцелярских причин. Поэт же идет от гущи народа, Общество - вот его существо! Ему не с руки театральная ода, Суровая правда - подвиг его.

М-да... Не умею курносить нос, Если на квинту его повесили, Рот ухмылять от виска до виска, Если в глазах собачья тоска...

Ведь современный поэт, как петух, Обязан быть бодр, хлопать крылами, Все, что парит, обзывать "орлами" (Конечно, двуглавыми); без потуг Прудить свою плодоносную реку, Учить соловьев кричать кукареку, Жемчугом пренебрегая, - словом, Быть идеалом, воспетым Крыловым.

Пейзаж - это тот граненый рубин, Который вправляется в сердце короны. В поэзии мгла философических глубин, Молнии политики, ухищренно скроенные, Только тогда вонзятся в цель, Когда поэтизм поэзии цел, И даже в агитке, даже в пародии, Как же тут можно забыть о природе?

Что делать? Лирику вышибли войны. Но все ее запахи, краски, звоны Ломят, как ревматизм к дождю.

Пробует голус, но тянет не в тон; Над ней орут деловые стенгазы, Ее затирают при всякой оказии Басня, частушка и фельетон… Но лирика с холеным телом статуй Застынет в эпиграф, прорвется цитатой, Срифмует в шараде громы имен И лозунгом крикнет с хвостатых знамен…

Для женщины, будь она даже богиней, Годы — чума и присно и ныне. Еще так недавно, развея власы, Она Немезидой летала по весям — Теперь же богиня, отбросив весы, Бывает просто особой с весом.

Кто он для них? Авантюрный труженик, Мерзлое мясо биржи труда. Он от судьбы получил свой удар И списан со счета. А они живы. И Саввич вспомнил до ужаса живо, Что точно так же смотрела Война На раненых в поле. Вся их вина В том, что попали в список ненужных.

Я тебя, точно конюх, выхаживал, О, твои стати. Твою гриву гнедую — заживо Полоскал под аортой: «Блистайте!» Как жокей, я тебя проманежил Хлыстом и ложью, Я лелеял тебя, мою нежную, Породистую, точно лошадь. И когда ты вошла в свое тело, В поступь сытых красавиц — Странное дело — Я почувствовал желчь и зависть, Что не мне истоки колодца — Твоя юность в веснушках и хохоте, Что не мне, не мне довелось уколоться О ключицы твои и локти.

Но все ж я, признаться, коллекционер — Люблю раритеты и безделушки; В этом смысле я истинный Плюшкин, И хлам у меня найдется любой: Античное «О», даже «кровь — любовь» Вплоть до нежности — честное слово, Так хватит ли в сердце чего-либо злого Стричь октавы по лекции? Нет.

Женщина. Шутка ли в этом слове? Недаром столько легенд и пословиц, Баллад, уголовщины, самоубийц - Или, быть может, стыдно любить? Или, быть может, это неважно - Шарм Парижа и голая Тверь? Тогда уж давайте влюбляться в дверь - Ведь есть же и в ней замочная скважина!

Нет, революция не с тем, кто требует Преданно славить наше отрепье, Не с теми, кто хочет поднять на щиты Социализм нищеты: Ведь лучше плетня резная ограда И выше раешника звонкий сонет — Не притупляй у пролетариата Жажды того, чего у нас нет.

Но я о глазах. Уверяю вас, право — Я женский туман размотал в черту, А ежели где-нибудь ножки черчу, То больше из принципа равпоправья. Притом, популярностью дорожа, Порцию vanitas vanitatum Необходимо. Для тиража. У меня договор с Госиздатом.

Дула с моря по обе стороны Влажная еще от крови история.

Водосточная шея. Нога, нога. С той стороны остальные. Рога Хвостик и кляксы. Похоже, но густо, Почему жирафов не шлют на бега? Д. б. нет спортивного чувства.

Еще деталь: он любил человечество, Людей же не знал и не любил.

Вехи, проблемы, проблемы, вехи... А мне нужны люди, а не человеки, Люди, понимаете? Коммерческий народ.

Как я завидую псевдогениям, Храбро рифмующим «новь» — «любовь»... Им не ломать над вопросами лбов, И не бродить по житейским гееннам, И не таить годами меж губ Мертвое слово — задохшийся труп. Утром встанут, потянутся, свистнут И в «Комсомолке» стишата тиснут.

Но не подшить ни к какому делу Того, что сильнее, чем красота... Когда свобода, рождаясь в груди, И, никому не желая злого, По-детски наивно требует слова, А ей фельдфебельское: «Осади!» — Тогда от боли не чувствуешь тела, А ум - как серная кислота.

О юность моя! Я заглох, зачах, Я рвусь, я тянусь к тебе неукротимо, Но ты затонула в татарских ночах, В маринах густых золотистого Крыма1 В рондо таврического соловья, Где я различал родные слова.

Поймем ли мы Пашку? Ему двадцать лет, Юнландия! Край великой мечты, Надежды, подвига и маеты, Против которой не сыщешь лекарства; Великолепное государство, С балансом, активней которого нет, Где ввоз — пессимизм, чернила, бутсы, А вывоз: Любовь и Революция.