Цитаты из книги Семь колодцев

Наверное, только в России может такое происходить. Живут себе люди, почти не пьют, работают, о ком-то заботятся. Все идет своим чередом, изо дня в день, из года в год. Но однажды они собираются вместе и вдруг, под воздействием массового психоза, набрасываются на бутылки с такой животной яростью, будто в этом и заключается главный смысл их жизни. Что это? Злые гены? Зов предков? Стечение обстоятельств? Стадное чувство? Издержки советского периода? Или просто любого человека достаточно лишь слегка подтолкнуть, чтобы он поддался самым низменным соблазнам? Выпиваешь, потом еще, в голове все больше проясняется, все твои ежедневные заботы и беспокойства улетучиваются, как спирт из открытой бутылки, и ты, обнаженный до костей, вдруг отчетливо понимаешь, что жизнь на самом деле скучна и безлика до тошноты — скучно, поручик! — а вся суета бесполезна, и только в хорошей пьяной оргии можно познать истинный смысл жизни, вкусить ее соль…

Согласитесь, хорошо отрежиссированные и раскадрированные фантазии очень тяжело поддаются постановке в реальной жизни. Главным образом, потому, что фантазии, как некий вид творчества, — тоже искусство, и, как любое искусство, являются особым, прикладным, стерильным, предвзятым взглядом на вещи, а попросту говоря — грубой подделкой подлинной жизни. Так в сексуальных фантазиях все неизбежное, что мешает, отвлекает или не так красиво, как хотелось бы, а иногда и неприглядно или неблагозвучно, в мечтах сразу вырезается из кадра или изначально не подразумевается. Вот девушка лежит так-то. А ты по отношению к ней так-то. И все это очень возбуждающе. А в следующей сцене она уже в совершенно другой позе. Тоже очень жаркой. А где промежуток — вся эта неповоротливая возня с переменой поз?

Я давно заметил что мечты всегда лучше действительности. Как однажды сказал Михаил Боярский в одном телеинтервью, когда у него спросили, на какой машине он сейчас ездит и как насчет шестисотого «Мерседеса», о котором он давно мечтал: «Я его купил, мысленно, — ответил ленинградец в широкополой шляпе. — И после этого сразу успокоился!» Очень умно. И как он прав! Зачем реально желать все самое лучшее? Самую красивую женщину. Самую понтовую машину. Самый толстый кошелек. Самый высокий особняк. Самую длинную яхту. Добиться этого очень тяжело. Еще тяжелее владеть. И почти всегда неизбежно разочарование. А как прекрасно, дети мои, просто помечтать! Ничего не осуществляя! Сами по себе эти фантазии — это уже некая их материализация. И без всякого геморроя.

На этот раз я возмечтал о харчо из баранины. Благоуханные соки нежной бараньей грудинки смешиваются с густым простодушием лука, тугим дурманом чеснока, прелестной вкусовой ноткой кислой сливы; потом еще рис, томатная паста, всякие приправы… Добавить к этому триста граммов труда, щепоть врожденного чутья, каплю экспромта, настоянного на чувстве меры, еще на кончике чайной ложки толику волшебства, без которого не обойдется ни одно заслуживающее внимание кушанье, и получаешь чудесную композицию манящего запаха и задушевного вкуса…

библиотека совершенно не то место, где он рад был бы провести остаток жизни, но какая-то неведомая злая сила заставила его посетить сей скорбный храм тлена и скуки, это кладбище человеческих знаний и мыслей. Он явно из другого мира, где молодость торчком, где реальная тусовка, где есть тема и кто-то все время бегает за пивом. Здесь же он брезгливо озирается, тяжело вздыхает и нетерпеливо переступает с ноги на ногу. «Гадство, скорее бы покончить и вырваться на волю!» — написано в его глазах, полных безнадеги.

Первую распечатку этой книжки я вручил одной знакомой эстетствующей девушке с филологического факультета, скромной владелице несметного количества добродетелей... ....На следующий день она прибежала ко мне с таким видом, будто ее всю ночь насиловали в казарме Таманской дивизии. Вернув мне с брезгливым видом, словно что-то совершенно непотребное, прочитанную за ночь от корки до корки рукопись, она поспешила перечислить длинный список всех моих не только литературных, но и личных качеств. Графоман, извращенец, алкоголик, демагог — оказались самыми беззлобными достоинствами моей неунывающей героической личности.

Ему за сорок — сложный, тяжелый возраст, когда человек считает, что почти все уже позади и больше ничего в его жизни не изменится. Все, о чем он раньше мечтал, будучи молодым, здоровым и жизнерадостным, оказалось лишь иллюзией. Вот она жизнь в своей голой откровенности! Почти все прошло, вся физическая и духовная энергия растрачена впустую, а из тех грез, которые когда-то так сладко тревожили юное сердце, ничего не осуществилось. Мир не перевернут, новые вселенные не открыты, тебя никто не знает и ты никому не нужен, кроме нескольких ненасытных баб. И теперь остается превратиться в стареющего нытика, сожалеющего о несовершенных деяниях и несделанных открытиях. Вот это его и терзает.

До тридцати кажется, что у тебя времени вагон и спешить совершенно некуда. Ты еще все успеешь, еще всего достигнешь. Большая-пребольшая ЖИЗНЬ еще впереди, и совсем не беда, что ничего не сделано, — не сделан ребенок, не посажено дерево, не построен дом, выражаясь восточным языком. Можно посидеть в компании с друзьями и девчонками, выпить, можно поехать на дискотеку до утра, можно сыграть в футбольчик, в шахматишки или поджарить шашлычок в лесу. В конце концов можно спать до полудня, объедаться до желчной отрыжки, смотреть все подряд сериалы… Но вот однажды — бац! Это бывает обычно на следующий день после тридцати. Вдруг отчетливо понимаешь, что молодость безвозвратно прошла и больше никогда не повторится. Что время упущено. Что шансов вырваться уже нет. Да и той энергии, которая раньше била из тебя ключом, тоже нет. Что жизнь совсем не так длинна, как раньше казалось. Что твои друзья — дерьмо, и на самом деле ты зверски одинок, что твоя работа — гетто для недоносков и твоя зарплата — унизительная подачка, что свою жену ты глубоко ненавидишь, и она тебя ненавидит, да ты и сам себя ненавидишь… И тогда в твоей душе происходит окончательный слом. Ты сдаешься, ты больше не способен сопротивляться. Ты превращаешься в тряпку и останешься ею до конца жизни.

Если книга мне совсем не нравится, я загибаю угол страницы, на которой остановился. Вроде обыкновенно, но вместе с тем кощунственно, с глубоким пренебрежением к автору и написанному им. Правда, сейчас, при капитализме, бумага пошла тоньше волоса, так что загибать приходиться сразу по пять страниц, чтобы потом найти, где читал. Если книга мне просто не нравится, я использую в виде закладки кусок газеты или туалетной бумаги. Если книга так себе, я могу заложить страницу карандашом или зажигалкой, то есть предметом, более-менее ценным. Далее, если книга мне нравится, я ищу красивый календарик или настоящую закладку. А если книга мне очень нравится, могу вложить между страниц десятирублевую бумажку, стольник или даже тысячерублевку. Помню, один раз воспользовался стодолларовой купюрой. Что это была за книга, я не скажу, а то вы вмиг бросите читать мое бессмертное творение и побежите в книжный.

Я ругаюсь матом. Часто. Про себя и вслух. Иногда, в сильном эмоциональном порыве, я думаю матом, плотно пересыпая отрезки мыслей почти хрестоматийным набором нецензурщины. Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать. Я родился в своей стране, которая без мата не ступила ни одного шага, я люблю ее и собираюсь здесь умереть. Я впитал в себя с молоком матери все хорошее и все плохое, что присуще моему отечеству. Нашему великому народу. Потом я понял… даже не понял, а почувствовал, что к месту вставленное матерное слово как никогда усиливает мысль, которую ты высказываешь людям, придает ей необходимую эмоциональную окраску, делает ее насыщеннее, ядренее. Нецензурное слово, особенно три-четыре самых распространенных, напоминают знаки препинания. И не просто знаки препинания, а знаки, усиленные особым акцентом, знаки, отображающие длину необходимой паузы — как в нотной грамоте, — знаки, абсолютно точно регулирующие эмоциональную нагрузку. Особенно они хороши в устной речи. Ведь в самом деле не скажешь же в конце своего взрывного монолога: «Три восклицательных знака»? Или на полуслове: «Три запятых»? А еще каждое из этих трех-четырех слов можно произносить по-разному. Десятками интонаций. А потом все многочисленные производные от этих слов. Или синтез «нормальных» слов с нецензурными.