Цитаты из книги Триумф Венеры

Уже из гостиной Иван Дмитриевич услышал, как звякнула дужка ведра, шлепнулась на пол мокрая тряпка. Шувалов лично распоряжался уборкой. Это был особенный, чисто российский демократизм, уравнивающий чины и сословия: всяк норовил заняться не своим делом

Сбоку от изголовья княжеской кровати висела большая картина, изображающая троих голых итальянок на фоне Везувия. Они стояли с крохотными кувшинчиками, в которых воды хватило бы только чай заварить. А итальянки из них собирались мыться. Вот она, хваленая европейская чистоплотность!

— Письмо, написанное карандашом, подобно разговору вполголоса.

Настоящая женщина и перед мертвым возлюбленным должна заботиться о своей внешности. Чем сильнее горе, тем больше внимания туфлям, платью, прическе. В этом проявляется её истинная любовь, а не в слезах, не в заламывании рук.

Осмелюсь предположить, что вы оправдывали себя известным латинским изречением: «Благо всех — вот высшая справедливость». Избавляясь от соперника, вы, может быть, воображали, будто тем самым работаете на благо империи. Должен вас огорчить, граф. Это изречение истинно лишь в том случае, когда человек, преступным путем добивающийся общего блага, сам не входит в число тех, кому его поступок пойдет на пользу.

Вечером, на поминках, страшно было, что судьба есть, а утром еще страшнее сделалось оттого, что ее нет. Ведь если существует судьба – значит, кто-то думает о тебе, и ты уже не одинок на свете.
Увы, одинок!

— В том, что неестественность положения рождает чудовищ. — Я думал, их рождает сон разума, — усмехнулся Сафонов. — Ваш вариант — частный случай моего, — заметил Иван Дмитриевич, — ведь состояние сна для разума является неестественным.

Водочки в трактире выпил, и, верите ли, ни в одном глазу, весь хмель в обиде сгорает…

Тощий человечек с заросшим рыжеватой щетиной блеклым питерским лицом, он спал.

Если верно, что о достоинствах мужчины нужно судить по женщине, которая его любит, в данном случае — по Стрекаловой, то не настолько плох был покойный князь, чтобы устраивать этот дикий карнавал над его гробом.

— По фамилии судя, он — чех, — заметил Иван Дмитриевич. — Не важно, слуги империи не имеют национальности.

— Подайте чернильницу! Он был прикован к своим ежечасным докладам государю, как раб к веслу галеры. Взмах, еще взмах. В промежутках не оставалось времени сообразить, куда движется судно.

Оказывается, на балу во дворце государь увидел Монтебелло и спрашивает: «Довольны ли вы моей полицией?» Тот отвечает: «Очень, ваше величество, доволен, полиция это беспримерная. Утром она доставила украденный у меня сервиз, а накануне поздно вечером камердинер мой сознался, что этот же самый сервиз заложил одному иностранцу. Он и расписку мне представил, так что теперь у меня будет два сервиза».

- Это место тебе барыня нашла? Стрекалова? - Она. - И сама часто здесь бывала? - Иной раз бывала. - А зачем? - Поди, без меня знаете. Покойник был мужчина видный, у неё тоже самое главное, как у всех баб, - не поперёк.

Мой Иван Дмитриевич – персонаж литературный, а не исторический, я наложил на его образ свои представления об идеале, тут уж ничего не поделаешь – все мы хотим сделать наших любимых лучше, чем они есть. Это весьма распространенная и далеко не худшая форма насилия над жизнью.

людям всегда хочется думать, что счастьем они обязаны лишь самим себе, а не чьему-то постороннему вмешательству.

Это был особенный, чисто российский демократизм, уравнивающий чины и сословия: всяк норовил заняться не своим делом.

– Письмо, написанное карандашом, подобно разговору вполголоса, – улыбнулся Левицкий.