Цитаты из книги Линия красоты

Так всегда бывает, когда деньги есть, а вкуса нет: квартира становится похожей на номер в шикарном отеле, который, в свою очередь - лишь жалкая пародия на действительно аристрократические дома.

Почему-то предролагается, что один гомосексуал всегда способен распознать другого, однако Ник часто ошибался, причем всегда в одну и ту же сторону - видел геев там, где их не было, и потому жил с почти постоянным чувством разочарования.

Что-то странное происходит, когда люди смотрятся в зеркало вдвоем. Как всегда, ты задаешь зеркалу некий вопрос, и оно отвечает — но на сей раз отвечает не только тебе и за тебя: в темном пространстве стекла комната кажется глубже, воздух — насыщенным иронией и сентиментальными ассоциациями.

Вот что значит быть взрослым, сказал себе Ник: иметь дело не с теми, кто приятен, а с теми, кто полезен.

Дул легкий северо-восточный ветер. Стояло время, когда в воздухе витают намеки, воспоминания и вместе с тем — парадоксальное чувство обновления.

— Рояль совсем расстроен, — сказал Ник. Он боялся, что, если Лео начнет играть (хуже того — играть плохо), демоны дома пробудятся и потребуют жертв.

Так что он отступал, со смешанным чувством облегчения и разочарования возвращался в свой воображаемый театр соблазнов, где актеры играли без устали, спектакль длился вечно и никогда не наскучивало однообразие репетиций.

Чем они порочнее, тем больше красоты видят друг в друге.

Миссис Чарльз просто одержима любовью к Иисусу, думал Ник, не меньше, чем он сам — любовью к Лео; но она не только вправе, но и обязана свободно говорить о своей любви — а он о своей может, краснея и бросая украдкой взгляды, лишь молчать.

Выпивка больше соответствует скорби: она не радует - просто дает силы прожить еще три-четыре часа.

Вот что значит быть взрослым, сказал себе Ник: иметь дело не с теми, кто приятен, а с теми, кто полезен.

В словаре Рэйчел «м-м…» или суховатое «м-да?» несли в себе ноту удивления и раздумчивого несогласия. Ник восхищался аристократической экономичностью ее речи, ответами, не выражающими ничего, кроме слабых намеков на согласие или несогласие, и мечтал овладеть этим искусством.

Роняя ноты, словно капли дождя на песок, Ник думал о том, каким мог бы стать для него этот вечер: простое анданте эхом отзывалось внутри, там, где надежда вела спор с неотступной болью, и взвинчивало оба чувства до ненужной остроты.

«Искусство творит жизнь: только благодаря ему мы смотрим на жизнь с интересом и видим в ней нечто важное; и я не знаю ничего, что обладало бы такой же силой и красотой» (Генри Джеймс) — Многие говорят, что он (Генри Джеймс) не умел писать о деньгах. Но он прекрасно знал, как действуют на людей деньги. Человек, у которого они есть, и мыслит, и чувствует иначе... Он ненавидел вульгарность, ... но еще говорил, что назвать что-то вульгарным — значит не понять его истинного значения.

Ник задыхался от ужаса, в котором, казалось, соединились все тяжелые переживания, испытанные им за недолгую жизнь: отлучение от груди, тоска по дому, зависть к другим счастливцам и жалость к себе. Однако теперь он жалел не только себя — это была отчаянная, нерассуждающая любовь к миру, такому огромному, жестокому и равнодушному к его существованию.

Он привык никому не доверять, и все приятное возбуждало в нем подозрение. Особенно смущала и раздражала его демократичность жизни на отдыхе. Глядя в его постное, гладко выбритое лицо с золотыми очками на носу, Ник размышлял о том, что богатство, как видно, далеко не всегда связано с наслаждением — по крайней мере, наслаждением того сорта, которого ищет и к которому стремится большая часть человечества.

Я знаю, люди очень обижаются, узнав, что от них что-то скрыли. Но это ведь не имеет никакого отношения к тому, нравится тебе человек или не нравится, доверяешь ему или нет. Раз есть секрет, его нельзя рассказывать. Не важно кому. Никому нельзя.

Хотя девушкам тоже нравятся крепкие ягодицы парней — что, на взгляд Ника, свидетельствует об их хорошем вкусе, хоть он и никогда не мог понять, что нужно девушкам от мужских ягодиц.

— Посмотри вон на того старика, министра… чего бишь он министр? — Не помню, просто министр. Или монстр. Монстр чего-то там. Я эту рожу по телевизору видела.

— Ну и когда же, черт возьми, вы начнете снимать фильм? — М-м… об этом лучше спросите у Уани. Бертран отправил в рот картофелину и сказал: — Уже спрашивал. Но он же мне никогда ничего не рассказывает! — Он промокнул губы салфеткой. — А о чем он будет, этот чертов фильм? — Ну, мы хотели бы экранизировать «Трофеи Пойнтона»… — В кино главное — побольше девок и стрельбы, — сказал Бертран.