Цитаты из книги Кровавый орел

– А какая разница? Я тоже считаю, что он, по сути, просто опасный психопат, которому место в палате с резиновыми стенами. Однако именно его безумие – полная «отпетость» – является его главным козырем, делает его отличным орудием. Он хочет убивать вообще, даже не важно кого. Но зачем же убивать кого попало, когда можно убивать с пользой для дела! У него нет никаких моральных тормозов, он не ощущает никаких запретов – поэтому его противники гнутся под ним. Они убивают в основном, когда обстоятельства вынуждают их убивать. И проигрывают тому, для кого убивать – жизненная потребность, повседневное желание. Своей абсолютной непредсказуемостью сумасшедшего Василь Витренко искусно терроризирует, гипнотизирует и очаровывает.

– Иван Грозный… – пробормотал Фабель. – Безумие как орудие политики.

– Своими деяниями в те мрачные времена я, герр Фабель, не горжусь. Война есть война, как дерьмо есть дерьмо. В Афганистане шла в основном партизанская война – в некоторых отношениях отвратительнейший вариант войны. Нападение – возмездие. Новое нападение – новое возмездие. Возмездие за акцию возмездия. И так далее, без конца. Обе стороны совершенно звереют. Нет ни наступления, ни отступления, только засады и погони. И каждая вторая погоня заканчивается засадой – и ты из охотника мгновенно превращаешься в дичь… Благодаря американцам у моджахедов было столько ракет «земля – воздух», что поддерживать наших солдат с воздуха было почти невозможно – потери самолетов и вертолетов огромные! Отряд за отрядом в результате той или иной операции оказывался глубоко на территории противника – абсолютно отрезанным и без надежды на спасение. Выбирайтесь как можете. Или попадете в руки оголтелых исламских фанатиков, у которых вы к тому же только что перестреляли семьи. Отряд спецназа под командованием Василя Витренко оказался именно в такой ситуации.

Для Фабеля во время допроса подозреваемого или свидетеля самыми важными были те доли секунды, в которые люди захвачены врасплох – когда даже заранее отрепетированная ложь не успевает исказить реакцию, непосредственную и естественную. Один из моментов подобной неподконтрольной реакции – когда полиция внезапно звонит в вашу квартиру. В своей частной жизни средний гражданин так редко контактирует с блюстителями порядка, что неожиданное появление уголовной полиции на пороге квартиры для него маленькое или большое эмоциональное потрясение. Типов реакции существует несколько. Основной – страх за своих близких: полицейские просто так не приходят, а только с дурной новостью! Значит, кто-то из близких умер или серьезно пострадал. В любом случае появление уголовной полиции ни с чем хорошим не ассоциируется: несчастный случай, преступление. В зависимости от характера человека реакция варьируется от мгновенной истерики до флегматичного удивления и ворчливой враждебности.

Спасибо за вопрос, мадам. Позвольте, многоуважаемая, развернуто ответить на ваш вопрос. По мнению моего сына – а оно совпадает с мнением всех простых гамбуржцев! – хватит нам терпеть нынешнее жалкое положение города и страны. Массовая иммиграции нас достала! Что она нам дала? Продажу на каждом углу наркотической отравы для наших детей. Чудовищный рост преступности. Безработицу для местного населения. Иностранцы отняли у нас не только рабочие места, они вытирают ноги о нашу культуру и превратили Гамбург и другие прекрасные немецкие города в выгребные ямы, где царят насилие, проституция и наркоторговля.

– И во всем этом вы вините исключительно иностранцев?

– Мадам, я хочу сказать, что социал-демократы, мягко говоря, сели в лужу со своим хваленым экспериментом по созданию «мульти-культи». Никакого слияния разнообразных культур не произошло. Вышла гибель нашей – и мультибардак. К несчастью, нам теперь приходится жить с последствиями незадачливого эксперимента социалистов, потому что это наша земля и эмигрировать нам некуда, да и с какой стати! – Айтель еще больше выпрямился и теперь смотрел поверх журналистки на группу ее коллег, обращаясь к ним как с трибуны. – Долго ли еще будем мы терпеть наглое попрание идеалов добропорядочных немецких граждан? Сама основа нашего бытия оплевана. Привычная жизнь расползается по всем швам. Страшно за себя, страшно за наших детей – и никто более не уверен в завтрашнем дне…

Едва войдя в комнату, Фабель отметил про себя диковинную торжественную мрачность на лицах присутствующих. Она вроде бы и соответствовала ситуации, но на самом деле подобное поведение – большая редкость. На месте преступления, рядом с покойником или покойниками, видавшие виды сотрудники никогда не делают постных лиц. Обычно царит юморок висельников: черные шуточки позволяют тем, кто имеет дело со смертью, дистанцироваться от происходящего и хоть как-то оберегать себя от душевных травм. Сегодня все словно языки проглотили. И ходили как зомби. Похоже, на этот раз смерть исхитрилась и этих ёрников-балагуров за живое зацепить – и костлявой рукой щекотнуть их почти зачерствелые сердца.

От: Сына Свена

Кому: Гаупткомиссару Йену Фабелю

Отправлено: 3 июня 2003, 23.00

Тема: ВРЕМЯ

ВРЕМЯ – СТРАННАЯ ШТУКА, НЕ ПРАВДА ЛИ? Я ПИШУ, А ВЫ ЧИТАЕТЕ, И ЭТО ВРОДЕ БЫ СОЕДИНЯЕТ НАС В ОДНОМ МОМЕНТЕ ВРЕМЕНИ. В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ ЖЕ Я ПИШУ ЭТО ПИСЬМО, А ВЫ, ГЕРР ГАУПТКОМИССАР, СПИТЕ. ТОТ, КТО ДОЛЖЕН СТАТЬ МОЕЙ СЛЕДУЮЩЕЙ ЖЕРТВОЙ, ПОКА ЕЩЕ ЖИВ. НО К ТОМУ ВРЕМЕНИ, КОГДА ВЫ БУДЕТЕ ЭТО ЧИТАТЬ, ОН УМРЕТ. НАШ ТАНЕЦ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ ЖИЗНИ Я ОСТАВАЛСЯ НЕЗАМЕТНОЙ ФИГУРОЙ НА ГРУППОВЫХ ФОТОГРАФИЯХ. ВСЕГДА ЗАТЕРЯН СРЕДИ ДРУГИХ. ОДНАКО ГЛУБОКО ВО МНЕ, О ЧЕМ НЕ ПОДОЗРЕВАЛИ НИ Я, НИ МИР, ЛЕЖАЛО СЕМЯ ЧЕГО-ТО ИСТИННО ВЕЛИКОГО И БЛАГОРОДНОГО.

ТЕПЕРЬ ЭТО ВЕЛИКОЕ И БЛАГОРОДНОЕ ВДРУГ ЗАЯВИЛО О СЕБЕ. Я НЕ ТРЕБУЮ ПОКЛОНЕНИЯ: Я ВСЕГО ЛИШЬ ДВЕРЬ, ЧЕРЕЗ КОТОРУЮ НЕЧТО ВЫСШЕЕ ВХОДИТ В СЕЙ МИР. ВЫ ЗНАЕТЕ, НА ЧТО Я СПОСОБЕН: ВЫ ВИДЕЛИ СОВЕРШЕННОЕ МНОЙ ДЕЯНИЕ. ОТНЫНЕ ПОВТОРЯТЬ ЕГО СНОВА И СНОВА ЕСТЬ МОЙ СВЯЩЕННЫЙ ДОЛГ, МОЯ МИССИЯ. ВАШ ЖЕ ДОЛГ – ОСТАНОВИТЬ МЕНЯ. ВЫ БУДЕТЕ ИСКАТЬ МЕНЯ ВЕЧНО, ГЕРР ФАБЕЛЬ. А Я ТЕМ ВРЕМЕНЕМ РАСПРАВЛЮ КРЫЛЬЯ ОРЛА ВО ВСЮ ИХ ЦАРСТВЕННУЮ ШИРЬ. Я ОСТАВЛЮ КРОВАВЫЙ СЛЕД НА НАШЕЙ СВЯЩЕННОЙ ЗЕМЛЕ.

ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАНОВИТЬ МЕНЯ, НО ВЫ МЕНЯ НИКОГДА НЕ ПОЙМАЕТЕ.

ХВАТИТ МНЕ ПРОЗЯБАТЬ НЕПРИМЕТНОЙ ФИГУРОЙ НА ГРУППОВОМ ФОТО! ПОРА ВЫЙТИ В ЦЕНТР.

СЫН СВЕНА.

– Да, вы правы. Деликатничать с «орудиями американского империализма» не было охотников. Однако страна страдала от чего-то вроде прежнего американского «вьетнамского синдрома»: великая держава, при всем своем превосходстве в ресурсах и технологии, была не в силах одолеть противника, легкая победа над которым казалась очевидной. Советский Союз неожиданно увяз в этой войне, и мы отчаянно стремились выпутаться из нее с минимальным позором. Плюс «перестройка»… Словом, к 87-88-му году советские власти стали куда чувствительнее к мировому мнению. А похождения Витренко грозили еще большей отрицательной рекламой. В конце концов, ГРУ отправило меня во главе двух отрядов спецназа разыскать Витренко и вернуть его людей под наш контроль.

– Да, – сказал Фабель, – они были шведскими викингами.

– Викингами были не только князья – каждый явился со своей дружиной. Историки спорят, как все происходило на самом деле и сколько правды в летописных рассказах. Но Витренко опирался на расхожие представления о русской истории, которые даже советская школа не вышибла из русских и украинцев, – и использовал викингов для создания квазирелигиозной философии военной службы. Советская пропаганда – вся эта белиберда про интернационализм – в то время уже не срабатывала, и Витренко прививал своим подчиненным веру, что они – наследники военного кодекса древнескандинавских воинов, от которых пошло русское государство. Вы знаете эту черту человеческой психологии: аристократы всегда возводят свой род к иностранцам, к пришлым людям – таким образом они оказываются особенными уже в силу своего происхождения. Можно, конечно, вести свой род от легендарных русских богатырей или реально существовавших витязей-героев. Тоже неплохо, но меньше шарма. Куда заманчивей в виде предков иметь загадочных викингов – это решительно выделяет из славянской толпы. Витренко внушил своим бойцам, что важна и ценна борьба как таковая – не имеет значения за что. Офицер – дружинник, вассал – воюет не за что-то, а просто за своего начальника – своего князя, сюзерена. Воюет исключительно из любви к войне, дабы постоянно испытывать себя. Братство по оружию и коллективная храбрость превращаются в самоцель, в образ жизни… Люди Витренко могли быть частью Советской армии или наемниками любого государства, воевать против Запада или за Запад, против фундаменталистов или за фундаменталистов… Никакой разницы! Витренко вбил им в головы, что важен лишь акт войны как таковой. Это единственная правда в мире жалких неправд, к которым относятся и фундаментализм, и борьба с фундаментализмом, и социализм, и борьба с социализмом… Все это он искусно рядил в следование полумифическим верованиям и культам древних викингов, для которых война была образом жизни и прямым служением жестоким богам. В итоге Витренко стал то ли божком, то ли жрецом Одина или Вотана и образовал вокруг себя группу абсолютно преданных ему людей, которые ради него и «поддержания моральных ценностей викингов» были готовы на любое зверство, потому что он умел подать зверство как нечто чудесное, исполненное великого ритуального смысла, – то есть накрутить философию на вульгарную кровожадность. Разумеется, за человека, открывшего им «свет истины», воины-последователи могли не задумываясь и в любой момент пожертвовать своей жизнью.

– В то время я был майором и служил в министерстве внутренних дел. Американцы снабжали афганских мятежников таким количеством современного оружия, что война в Афганистане быстро становилась Вьетнамом Советского Союза. Время было в политическом отношении отчаянное. Коммунисты годами пели, что они против войны, а тут все больше и больше российских солдат возвращаются домой в цинковых гробах. Или того хуже – пропадают без вести в далеком Афганистане, где нам, если по уму, делать совершенно нечего! Было очевидно, что если мы быстренько не выиграем эту войну, то дело худо. А с каждым месяцем становилось все яснее, что нам эту войну никогда не выиграть.

– Это все немецкое томление духа, – наконец сказала она. – Запутанность нашей истории. Неясность наших корней и запоздалое национальное объединение. Судорожная попытка определить свое место в мире, где все уже определились. Наш дух ненароком дотомился до нацизма. А потом, после страшной войны, мы шарахнулись к американцам – как нашкодившие дети, которые хотят подольститься к родителям, во всем им подражая. Ну и влетели в махровый капитализм, опопкорнили нашу культуру. А мы, со всем максимализмом юности, кинулись воевать с посредственностью… – Марлис Менцель сделала пауза и закончила с саркастической улыбкой: – И проиграли. Теми средствами, которые мы применяли, и нельзя было выиграть. В итоге посредственность победила. И я не знаю, трагедия это или нормальный ход жизни.

– Он объяснил мне, а объясняет он чудесно! Мы сами творцы мифов. Не надо ждать, когда о нас сложат легенды. Надо своей жизнью создавать материал для потомков. Мифы вырастают из легенд, а легенды куются нами самими. Одноглазый прохиндей Один ныне бог. Бог всех викингов! Бог единственно потому, что все викинги согласились в один прекрасный день считать его великим и могучим. Но до того, как родился миф об Одине-боге, бытовали легенды о великом короле Одине. А если копнуть дальше, в еще большую тьму веков, то окажется, что в какой-нибудь вшивой ютландской деревушке жил кровожадный правитель, завоевавший две вшивые соседние деревушки и изнасиловавший сотню взятых в рабство баб. Но с чего все началось – не играет ни малейшей роли. Если взяться за дело с умом, любого засранца можно вырастить с веками в бога! Произнесите «Один», и никто не подумает о деревенском вожде в латаной-перелатаной медвежьей шкуре. Произнесите «Один», и земля содрогнется, и сердце вострепещет! Вот она – наиправдивейшая правда… всем правдам правда! Это все полковник Витренко мне объяснил. Он явил мне, что мы, истинные викинги всех времен и народов, повторяем главные великие исторические темы, мы связаны пуповиной с нашей историей и с нашими нетленными мифами – и только нам позволено будет остаться в веках, ибо мы не боялись пролить чужую кровь, дабы ублажить богов, к которым мы со временем присоединимся.