Цитаты из книги Кошмар на улице Стачек

— Георгич, а кто в отделе останется? — спросил Волков, которому не очень нравилась перспектива сидеть неделю рядом с мусоропроводом и высматривать какую-то проститутку.

Первым, что ощутили оперативники, зайдя в квартиру, был сладковато-приторный запах «духов», именуемых в судебной медицине «Газообразные продукты разложения мёртвых организмов».

— Здорово, кот помойный! — Кивинов с улыбкой на лице зашёл в кабинет спецслужбы гостиницы «Карелия», где за столом, как султан на подушках, восседал опер 13-го отдела Главка Бомарев Женя.

Кивинов и Соловец заперлись в кабинете, повесив на двери табличку с надписью «Не шуметь! Идёт расколка!», и уже два часа как пытались что-нибудь вытянуть из Зубра.

Кивинов встал напротив, взял у одного из блатных кружку с пивом и со смаком отхлебнул. — Эй, начальник, а у меня желтуха. — А у меня бытовой сифилис, — не глядя парировал Кивинов.

Ищут вшей или грибы, а я разыскиваю.

Лет пять назад, придя на службу, Кивинов хотел сам внедриться в «пивную элиту» и даже купил для этого длинноволосый парик. Но ничего не вышло — после пары посещений все моментально поняли, что он мент, так как даже в своём парике он выглядел среди блатных как апостол Пётр на проповеди у мусульман.

В фильмах и книгах всё было просто и красиво, бравые следователи прокуратуры раскручивали большие дела, а приехавший вчера следак спросил у него, кто распишется в бланке за покойного, которого он признал потерпевшим. После этого Кивинов долго смотрел в голубую даль и думал о великой силе человеческого разума.

За решетками окон 85-го отделения милиции города Санкт-Петербурга появились первые признаки весны — набухшие почки, щебет птиц, кражи велосипедов.

– Что тут такое? – Вид у участкового был такой, будто его разбудили в три часа ночи и заставили прыгать с парашютом.

Определенно было ясно одно: живи великий живописец Карл Брюллов в конце двадцатого века – картина «Последний день Помпеи» была бы писана с натуры,

Порой раскрыть преступление было легче, чем доказать, что его не было вовсе. В результате на свет появлялся отказник — литературный опус, по сравнению с которым даже романы Агаты Кристи выглядели лишь жалким бумагомарательством.