Цитаты из книги Маленький друг

Знаешь, я тут недавно читала, как Томас Джефферсон, уже состарившись, писал Джону адамсу о том, что многое из того, чего он всю жизнь страшился, так и не случилось. "Сколько же горя приносят нам воображаемые беды".

И как только миру удавалось жить дальше? Люди сажали сады, играли в карты, ходили в воскресную школу, отсылали коробки со старой одеждой в китайские миссионерские организации, а сами всё это время торопились к рухнувшему мосту, к пропасти.

Всем, кому попадались на глаза замотанные в простыни апостолы Гарриет, делалось не по себе. Ида Рью, бывало, поднимала глаза от кухонной мойки и аж вздрагивала – до того странно выглядела эта мрачно шагавшая по двору маленькая процессия. Она не видела, как Хили пересчитывает на ходу арахисовые орешки, не замечала торчащих из-под его облачения зеленых кед, не слышала, как остальные апостолы вполголоса возмущаются, что им не дают защищать Иисуса игрушечными пистолетами.

Одинаковые дорожные знаки, одинаковые надписи. Натчез, Натчез, Натчез. Торговая палата, АЛЕКСАНДРИЯ – ВСЕ ТАК, КАК НАДО! “Нет, не как надо, – с горечью думал Дэнни, – все, черт подери, как не надо”.

Он скалился в блаженной улыбке фанатика, излучая не то надежду, не то придурь – смотря как поглядеть, конечно.

– Ну, это ребячество, – сказала Эди, – мир ненавидеть. Миру то наплевать.

Возможно именно то, чем ты не можешь поделиться с другими, и определяет твою сущность.

Теперь казалось, что все тогда было сигналом – жди беды.

Гарриет угрюмо глядела в стерильный мрак. На нее навалились тяжесть и тьма. Она узнала то, чего не знала раньше, и о чем могла и вовсе никогда не узнать. Странным образом, но тайное послание капитана Скотта все-таки дошло до нее, и в нем говорилось, что победа зачастую ничем не отличается от поражения.

Либби тихонько обернулась к Гарриет и долго-долго глядела на нее старческими водянистыми глазами – пристально, сочувственно. – Как же плохо быть ребенком, – просто сказала она, – когда все за тебя решают взрослые.

– Праздник жалости к себе, он и не праздник вовсе, – сказал он. – А знаешь почему? А? Потому что празднуешь один-одинешенек.

День, когда она потеряла Иду, навсегда останется для нее днем скользящих по безоблачному небу черных крыльев, днем выжженных солнцем пастбищ и сухого стеклянного воздуха.

Ей нужно было что-то осязаемое, самое распоследнее крохотное воспоминание, чтоб в него можно было вцепиться и с ним вместе - не разбирая дороги, спотыкаясь - преодолеть жизнь, которая с этой самой минуты и до конца её дней вдруг раскинулась перед ней огромной пустыней.

Конечно, бабка не желала ему зла, она просто несчастная, сломленная старая женщина, которая всю жизнь трудилась не покладая рук и ничего не заработала, и у нее и надежды-то заработать не было, она и не знала, что это такое – надежда. Но почему она при этом думала, что и у ее внуков нет никакой надежды добиться хоть чего-то, Юджин не очень понимал.

И папаша их был такой же. Он мог избивать до полусмерти Дэнни, Майка или Рики Ли – из-за полной ерунды, но стоило ему услышать хоть какую-нибудь зряшную новость, как он мигом замирал с поднятым кулаком (сын в это время рыдал и корчился на полу), а потом мчался в соседнюю комнату и врубал радио. Цены на скот выросли! Ну ничего ж себе!

Понимаешь, - говорил Юджин, - этот змей – слуга Господа, Он тоже его создал, понимаешь? Ной взял его на ковчег вместе с прочими тварями. Нельзя вот так взять и сказать, гремучая гадюка, мол, зло, потому что ее тоже сотворил Господь. Все есть добро. Он собственной рукой привел в этот мир и змея и агнца.

- Ба, что, просто почитать не могу? Конечно, бабка не желала ему зла, она просто несчастная, сломленная старая женщина, которая всю жизнь трудилась не покладая рук и ничего не заработала, и у нее и надежды-то заработать не было, она и не знала, что это такое - надежда. Но почему она при этом думала, что и у ее внуков нет никакой надежды добиться хоть чего-то, Юджин не очень понимал.

- Когда я была маленькая, - сказала Гам, вползая в кухню с ходунками, перекатывая их дюйм за дюймом, стук-стук-стук, - папа мой говорил, что если, мол, мужик сидит да книжку читает, что-то с ним неладно. Она сказала это с доброй такой нежностью, как будто эта недалекая мудрость делала ее отцу честь.

В детстве Гарриет, бывало, все повторяла себе под нос свой адрес, как если бы диктовала его инопланетянину. Гарриет Клив-Дюфрен, дом номер триста шестьдесят три по Джордж-стрит, город Александрия, штат Миссисипи, Америка, планета Земля, Млечный Путь… и от этого ощущения звенящей бескрайности, полета в разверстую черную пасть Вселенной – крохотной белой крупицы на уходящей в вечность сахарной дорожке – Гарриет иногда даже начинала задыхаться.