Одно из свойств своей внутренней крепости она позаимствовала у Адама — что-то вроде анимизма, ощущение, что у всего — не только у мух, которых следовало ловить и выпускать в окно, у мокриц, которых надо было аккуратно относить в сад, у пауков, чье право на углы было неприкосновенным, но и у вилок, ножей и ложек, чашек, тарелок и кувшинов, и башмаков, и бедных носков, оставшихся без пары, и пуговиц, которые, если их недолюбить, могли пропасть, — у всего есть жизнь, собственное бытие, дружелюбие, права. Все они стали продолжением ее существования, как были продолжением его существования, и в этом общем бытии, как в уязвимом, обширном теле, она тайно сливалась с сыном.