Цитаты из книги Священный дар

Честность тоже на земле не валяется. Я уверен, что здесь большинство честных, беда в том, что вы честно хотите одного, но так же честно делаете совсем другое, а получается третье.

В любом случае, соглашаясь или отказываясь, он что-то терял. Но в том-то и дело, что, решая, всегда что-то теряешь.

Смеяться - самое немудреное дело.

Всё бессмыслица. Как вы не видите! Мир сломался. В любую минуту нажмут на кнопку - и за несколько минут всё кончится. Вся наша наука вместе со всеми академиями и коллежами. Земной шар будет протёрт дочиста /.../ Мир полон сумасшедших, подберётся какой-нибудь сумасшедший - и мудрецы, политики, которые строят прогнозы, - в пыль! /.../ Вся история человечества кончается на этой кнопке, последняя точка истории.

— Сегодня самый счастливый день в моей жизни, — заявила она.

— Позавчера ты говорила то же самое.

— Позавчера уже нету. И завтра нету. Есть сегодня. И над прожить его так, чтобы оно было самым счастливым.

«Но он-то знал, что храбрость — это не то, что, например, умение. Храбрым всякий раз приходится быть заново.»

" - Крылов, если вы экспериментатор, вы должны уметь делать всё то, что нужно, и лучше всех. Иначе вам не сделать ничего нового"

Раз уж ты живешь, то живи человеком, а не гусеницей.

Оказывается, воскресенье было выходным днем...

- Всё же прочёл "Фауста"? - Прочёл. Надо бы ещё перечесть, да разве успеешь. Столько книг написано хороших, кошмар! Человечеству хватит на сотню лет. Да ещё сколько фильмов, пьес, музыки! Это если только одни шедевры брать...

…В ресторане играла радиола, то и дело прерывая ее, дежурная объявляла посадку: Ташкент, Алма-Ата… Крылова поражало количество мест, куда можно улететь. Сыктывкар! Подумать только! И все эти люди имели билеты и знали, куда им лететь.

Духовой утюг, или, как его ещё называли, угольный. Портняжничая, мать моя пользовалась им. Надо было размахивать этим утюгом, раздувая положенные туда угли, и тогда багровый свет являлся оттуда, из поддувал, похожих на жаберные отверстия, потом разгорался до алого, утюг раскалялся и можно было гладить.

Сейчас все книги выпускают с разрезанными страницами, а тогда многие книги были как бы закрыты. В самый разгар повествования страницу перевернуть было невозможно, её надо было разрезать <...> Книга проверялась: неразрезанные страницы свидетельствовали о скуке, о книге никчёмной, а может, непонятной.

Прошлое - это происхождение, бытие поколений, в том числе и бедность, которая связана с историей народной и которая достойна того, чтобы не прятать её, не стыдиться. Да я и не знаю, что в истории народной жизни следует замалчивать, - наверное, ничего, потому что вся история должна принадлежать народу.

Боты, галоши, глубокие, мелкие, дамские на каблуках, толпились в передней у вешалки. Внутри они были выложены малиновой байкой. Чтобы опознать свои галоши, владельцы прикрепляли изнутри к ним металлические буквы - свои инициалы. Однажды, в гостях, по наущению хозяйского мальчишки мы тихонько переставили буквы, создав невыразимую путаницу в передней.

Дворники были для нас высшей властью. Они указывали, где можно играть, где нельзя, разнимали драчунов. Они знали нас по именам, наставляли, им были известны наши убежища, и они помогали матерям нас разыскивать.

Мостовые большей частью сохраняли булыжник, тротуары же светились квадратными серыми лещадными плитами. Дожди отмывали панельную гладь до светло-серых оттенков, и каменное это разнообразие было приятнее глазу, чем асфальт.

Милиция ездила на лошадях. Конная милиция во время демонстрации обеспечивала порядок. Милицейские лошади, ухоженные, блестящие, удерживали толпу и вели себя очень деликатно: никогда не было, чтобы милицейская лошадь лягнула, наступила кому-нибудь на ногу.

Собственных книг в доме имелось немного. Книга, особенно детская, представляла драгоценность. Жюль Верн, Джек Лондон, всякие приключения - их брали друг у друга почитать, обёртывали бумагой. Книга жила долго, её переплетали любовно и красиво. Пользовались мы вовсю библиотеками. В библиотеках стояли очереди, на руки давали не больше двух-трёх книг.

От тех же копотных керосинок ноздри наши становились к вечеру чёрными, нас заставляли мыться на ночь, и матери, проверяя, вертели полотенцами в наших носах.