Цитаты из книги Бог Мелочей

Они будут там, где им не положено быть, с человеком, которого им не положено любить.

И чем оно меньше значит, тем оно меньше значит.

Такое впечатление, что она не умеет быть девочкой.

В те ранние, смутные годы, когда память только зарождалась, когда жизнь состояла из одних Начал без всяких Концов, когда Все было Навсегда, Я означало для Эстаппена и Рахели их обоих в единстве, Мы или Нас – в раздельности. Словно они принадлежали к редкой разновидности сиамских близнецов, у которых слиты воедино не тела, а души.

За окнами автобуса люди, словно картонные марионетки, шли по своим марионеточным делам. Настоящая жизнь была здесь, в автобусе. Потому что здесь была настоящая смерть.

В том году ей исполнилось двадцать семь, и где-то в глубине живота она носила холодное знание, что жизнь для нее кончена. Ей представился ровно один шанс. Она допустила ошибку.

- Чакко, люди обязательно должны любить своих детей Больше Всех На Свете? - Закона такого нет, - сказал Чакко. - Но обычно так бывает.

В заброшенном декоративном саду Рахель под взглядами ленивых гномов и неприкаянного херувима присела на корточки и заросшего пруда и смотрела, как жабы прыгают с одного тинистого камня на другой. Прекрасно-Безобразные Жабы. Склизкие. Бородавчатые. Горластые. В них томятся несчастные нецелованные принцы. Пожива для змей, затаившихся в длинной июньской траве. Шуршание. Бросок. И некому больше прыгать с одного тинистого камня на другой. И некому больше ждать заветного поцелуя.

«Амму сказала, что человек – это привыкающее животное и что просто невероятно, к чему он ухитряется приспособиться»...

«Тридцать один. Не старость. Не молодость. Жизнесмертный возраст».

На стене за его головой висел календарь с благостным Иисусом, у которого были волосы мышиного цвета, помада на губах, румяна на щеках и яркое, украшенное драгоценными камнями сердце, пылающее сквозь одежду. Нижняя часть календаря (где были дни) походила на многослойную юбку. Иисус в мини. Двенадцать юбочек на двенадцать месяцев в году. Ни один не оторван.

В маленькой жаркой комнате теснилось множество амбиций.

Он досадовал, потому что не понимал, что означает этот взгляд. Ему казалось - нечто среднее между бесчувственностью и отчаянием.

В стране, где она родилась, вечно зажатой между проклятьем войны и ужасом мира, Худшее случалось постоянно.

В те ранние, смутные годы, когда память только зарождалась, когда жизнь состояла из одних Начал без всяких Концов, когда Всё было Навсегда...

Всё это, разумеется, куда легче заметить, лёжа в гробу лицом вверх, чем стоя в тесной толпе среди горестных бёдер и молитвенников.

Оно лишало его мысли словесной одежды, оставляя их нагими и оцепеневшими. Непроизносимыми. Немыми.

Они знали что все может перемениться в один день. и не ошибались в этом.

Ночной дождь – словно одинокий барабанщик, без конца репетирующий свой дробный постук, хотя весь оркестр уже давно разошелся по домам спать.