Цитаты из книги Закрытая книга

хоть я и увечное страшилище, но другие представители моего вида интересуют меня ничуть не меньше, чем любого нормального человека.

Возможно, я просто забыл, какие звуки связаны с присутствием «посторонних». Или я схожу с ума. Ведь в сумасшествии тоже можно усмотреть свой смысл.

— И вы задаете мне этот вопрос?! У вас же есть глаза, не так ли? — Ну, есть, да только я не про то. Та чудная штуковина между ними зачем? — Чудная штуковина между вашими глазами? Рискну выдвинуть смелое предположение, что это ваш нос.

— Вы с ним спелись? — Наша встреча была успешной лишь наполовину. Он ловил каждое мое второе слово.

— А вот очень странное создание. Из колледжа Святой Магдалины. Здесь сказано только: «Это чудище не поддается истолкованию». — Прямо как Майкл Джексон.

Вот дьявольщина, слово вертится на языке, а не дается, — что твой… что твой чих, которого никак не дождешься.

— Это все не годится, я знаю. Для «Закрытой книги», я имею в виду. Тема совершенно неподходящая. После всей вашей высокопарной ахинеи про глаза, слепоту и безглазие читатель не вынесет неожиданного удара по нервам. Но, видите ли, Пол, жизнь есть жизнь. Вы сами это говаривали, помните? Она ведь правил не соблюдает. Возьмет да и обрушит на вас событие такого накала, какого и ожидать невозможно.

Ситуация очень напоминает состояние курильщика, который бросил курить. Отсутствие никотина — это одна… полагаю, главная для него трудность; сам я никогда не бросал, так что судить не могу. Но ведь вдобавок отсутствует и сигарета — нет ее, той самой сигареты, которая служит ему, если угодно, опорой. Курильщик, Джон, курильщик без зажатой в пальцах сигареты — все равно что куртизанка без своих вульгарных перстней.

Никак не могу решить, что это: верх изысканности или верх вульгарности.

Для подающего надежды нет худшего врага, чем успех.

Мир мог провалиться в тартарары — мне было наплевать.

я, человек без глаз, научился ориентироваться в лабиринте окружающего мира (ведь для меня, как вы понимаете, мир — это сущий лабиринт). Но если по какой-либо причине в этом мире что-то меняется, я просто лишаюсь возможности в нем нормально существовать. Не могу, и все.

Да, верно, я всегда был нелюдимом, но ведь нелюдим — это тот, кто сам выбирает одиночество, — вернее, он хочет только, чтобы его оставили в покое. Есть огромнейшая разница между одиночеством и стремлением остаться одному; так, мазохист, наслаждающийся особой, желанной болью, испытывает, вероятно, подлинные страдания, когда его просто-напросто мучают.

— Нет-нет-нет. Кофе, и только кофе. За работой писатель не пьет никогда. Это не менее опасно, чем пить за рулем. — Неужели? А как же Хемингуэй? Или Чарльз Буковски? — Буковски — это макулатура. — А Хемингуэй? — Вы считаете, Джон, он из тех же писателей, что и я? Отчаянный, суровый, хлещущий виски? — Пойду сварю кофе.

Если читатель пропускает какие-то страницы книги, это почти всегда случается потому, что автор вовремя не выкинул их сам. Знаете одно остроумное замечание — не помню только чье. Оскара Уайльда? Флобера? О том, что он все утро вставлял в текст одну запятую, а потом полдня ее из текста убирал, — так это вовсе не шутка.

Помните, что я вам говорил? Про то, что слепой вынужден стать самым терпимым человеком на свете? И улыбаться, вечно улыбаться; на его физиономии всегда десять десять, как на рекламном циферблате, - так ему легче... м-м-м... снискать расположение тех... тех своих знакомых, на чью помощь ему только и придется рассчитывать в трудную минуту.

В каждом толстом глупце скрыт тоненький, рвущийся на волю томик [стихов].

Однако, признаюсь, мне всегда казалось, что на компьютере сначала пишешь, а потом думаешь, но не наоборот.