Цитаты из книги Бездна Челленджера

мне приходит в голову, что самые значительные символы должны напоминать об объятиях.

Пугало.

Его руки широко раскинуты, а глаза устремлены к небу в вечной мольбе. Мне приходит в голову, что все пугала похожи на распятых мучеников. Может быть, именно это и отпугивает ворон.

Ты не столько спишь, сколько одалживаешь восемь часов у смерти.

- Предосторожности убивают импульсивные решения, - заявляет он. - Я предпочитаю доблесть посреди общего ужаса!

Я всегда отвечаю за собственную жестокость. Иначе это трусость.

Шекспир явно питал слабость к смерти. И к ядам. И к безумию. Возлюбленная Гамлета – Офелия – сходит с ума и тонет. Король Лир теряет рассудок – в наше время у него диагностировали бы синдром Альцгеймера. Макбета преследуют призраки и навязчивое видение нависшего кинжала – классические галлюцинации. Все настолько точно, что я начинаю гадать, не было ли у Шекспира богатого опыта по этой части.

Сейчас, если не считать случайных уколов халдола, я пью по четыре таблетки два раза в день. Первая отключает мысли, вторая мешает совершать поступки. Третья устраняет побочные эффекты первых двух, а четвертая нужна, чтобы третьей было не так одиноко. Вместе они отправляют мой мозг вращаться вокруг Сатурна, где он никого не тревожит. Особенно меня.

Взгляды родителей пересекаются, как при телепатии. Я чувствую, как сквозь меня летают их мысли: от папы к маме, потом обратно. Подсознательный пинг-понг со мной вместо сетки.

Я созерцаю гору домашнего задания, не в силах даже пальцем пошевелить, чтобы его выполнить. Такое ощущение, что ручка весит тысячу тонн. Или она под напряжением. Да, точно, так и есть, и я погибну, если дотронусь до нее. Или перережу бумагой артерию. Порезы от бумаги заживают хуже всего. Так что я имею полное право не делать уроки, потому что боюсь смерти.

Интересно, что ощущаешь, когда земля внезапно решает поглотить тебя и засосать на глубину почти десятка могил? Какие мысли мелькают в голове? «Черт, я влип» – вряд ли полная картина.

Психолог открывает папку с моим именем. Откуда она в кабинете психолога? А у кого еще заведена на меня папка? Кто решает, что туда дописывать и что убирать? Как это отражается на моем личном деле? Что вообще такое – личное дело? До каких пор оно останется со мной? Не будет ли его призрак стоять за моей спиной до самой смерти?

Я храню молчание: чем меньше я скажу, тем больше у меня контроля над ситуацией. Хотя у меня так дергаются колени, что говорить о контроле просто смешно.

Девочка в чокере отвечает за поднятие боевого духа – что странно, сама-то она всегда мрачнее тучи.
– Мы все умрем, и это будет больно, – постоянно по­вторяла она, хотя каждый раз ей удавалось подобрать новый синоним. Тоже мне боевой дух.

Мое отражение выглядит обеспокоенным. Беспокоюсь ли я? Вроде бы нет, но мои эмоции стали такими жидкими, что спокойно перетекают друг в друга, а я и не замечаю. Теперь я понимаю, что все-таки беспокоюсь. О том, что я беспокоюсь.

Птица пересекает комнату и возвращается с кожаным мешочком в клюве.
– Мы назначим тебя пророком, и ты будешь гадать по костям, – продолжает капитан.
– Вот, – объявляет попугай, – кости моего папаши.
– Мы съели его в одно прекрасное Рождество, – добавляет капитан, – когда никто не хотел быть индейкой.

Меня всегда тянуло заполнить чистый лист рисунками, а теперь я не могу смотреть на свободный тротуар и не заполнить его собой.

Забудьте о солнечных батареях – научиться бы добывать электричество из отказа признавать очевидное, и энергии хватит еще на много поколений.

Я, как эта монета, скольжу вниз и ору во всю глотку. Ничто, кроме моей собственной скорости и центробежной силы, не мешает мне рухнуть в темноту.

Иногда я пытаюсь в чем-нибудь им помочь, но они отворачиваются или отталкивают меня, оскорбленные уже тем, что я предложил помощь.

«Я не хочу думать эти мысли. Они просто со мной, как некрасивые и ненужные подарки ко дню рождения, которые нельзя отдать обратно»