После того удара кулаком в живот мне никогда уже не стать прежним. Нет, дело не в боли, она приходит потом; провозглашение намерения – вот что трудно проглотить, именно проглотить. Они били долго и больно. Били и были довольны. А шествие все продолжалось, потому что и другие, да, именно так, другие, отец, мать и тот, другой – «другие» – подоспели следом с самым страшным оружием – безучастностью (и теперь боль вызывает у меня другое чувство – стыд).