Цитаты из книги Письма с мельницы

- Скворцам никогда не наклеваться досыта, раз они стаями летают.

Восстановленный дворец — это провансальский язык. Сын крестьянина — это Мистраль.

А теперь проводите железные дороги, ставьте телеграфные столбы, изгоняйте из школ провансальский язык! Прованс будет жить из века в век в «Мирейле» и в «Каландале».

Вот и вся история Каландаля… Но дело не в Каландале. Важно то, что в поэме все время видишь Прованс — Прованс приморский, Прованс горный, его историю, обычаи, предания, природу, его народ, простодушный и свободолюбивый, обретший, раньше чем исчезнуть, своего великого поэта…

Что из того, что Мистраль пишет по-провансальски? Он так отделывает свой стих, словно весь мир будет читать его на этом языке и будет ему признателен за его усердие честного труженика… О славный поэт!

На столе я увидел открытую толстую тетрадь… Это был «Каландаль» — новая позма Фредерика Мистраля, которая должна выйти в конце года, на рождество. Мистраль работает над зтой поэмой семь лет, вот уже полгода, как он написал последнюю строчку, и все-таки он никак не может расстаться с ней.

Есть на свете несчастные люди, обреченные жить за счет своего мозга и платить за все в жизни чистым золотом, своей плотью и кровью. Для них это каждодневные муки. А потом, когда они устанут страдать…

Я живу все еще слишком близко от Парижа. Что ни день, отголоски его невзгод долетают сюда, до моих сосен…

- Ох уж эти бывшие содержанки: как вышли замуж, нет больших недотрог, чем они!

В этих померкших улыбках, с которыми старики наклонялись ко мне, стараясь в глубине моих глаз отыскать образ своего Мориса, я, растроганный до слез, находил его образ, смутный, неясный, почти неуловимый, словно мой Друг улыбался мне издали сквозь дымку.

Я уже наметил себе каньяр (убежище) между двумя скалами и мечтал провести там весь день, как ящерица, упиваясь светом, слушая пение сосен…

Я был поглощен созерцанием этой комнаты, светлой и мирной, овеянной ароматом старины…

- Ну, довольно о грязном белье, подумаем, как бы его выстирать, и выстирать дочиста.

- Видите ли. Дети мои, когда хлеб созреет, надо его жать, когда вино нацежено, надо его пить.

Пауки плели паутину в исповедальне, а в светлое христово воскресенье облатки лежали нетронутыми на дне дароносицы. Добрый пастырь исстрадался душой и молил бога смилостивиться и не дать ему умереть, не собрав в лоно церкви свою разбредшуюся паству.

Я усаживался под самой лампой, около сторожа, который, чтобы не заснуть, читал вслух Плутарха…

Кого ни возьми на 15 миль вокруг моей мельницы, стоит только заговорить о человеке злопамятном и мстительном, всякий обязательно скажет: «Ух, это такой человек! Не доверяйте ему!.. Он, как папский мул, семь лет ждать будет, а потом все-таки угостит копытом! За ним не пропадет!»

- Презрение не может убить любви!..

Я смотрел на спящую, слегка возбужденный в тайниках своего существа, но охраняемый от всего дурного святостью светлой ночи, всегда внушавшей мне только добрые помыслы. Вокруг нас звезды молча свершали свой путь, смирные, как огромное стадо. И порой мне казалось, что одна звезда, самая красивая, самая яркая, заблудилась и решила отдохнуть у меня на плече…

Раз подбежала козочка к краю оврага, покусывая цветок ракитника, и увидела внизу, на самом дне долины, дом г-на Сегена и загон позади него. Это рассмешило ее до слез. — Ой, какое все маленькое! И как я там умещалась! —

Глупышка! Взобравшись на такую высоту, она думала, что она по крайней мере так же велика, как мир…