Цитаты из книги Белый олеандр

Она хотела знать обо мне всё - кто я, какая я, что мне нравится. Боюсь, мне почти нечего было сказать. У меня не было любимого и нелюбимого. Я ела всё, что давали, носила любую одежду, спала, где велели, сидела, где указывали. Безграничная приспособляемость.

Моя мать сказала бы , что самая худшая вещь на свете - потеря уважения к себе.

Тело, думала я, упрямый, жестокий факт. Философу, который сказал, что люди мыслят и поэтому существуют, было бы полезно провести час в родильном отделении Уэйт-Мемориал-Хоспитал. Вся его философия изменилась бы.

Вряд ли можно было надеяться, что она разбавит своё ликование минутами горьких раздумий и начнёт соизмерять с этим триумфом его цену. Такого от неё нельзя было ждать. Но я видела её раскаяние. Это был подарок, не включённый в цену триумфа, которую она не могла сейчас даже осознать. Он мог быть тяжким, как траур, неизбежным, как могила. Неважно, сколько зла она причинила мне, неважно, как она была порочна, как жестоко ошибалась, - несомненно, мама любила меня.

Всегда заучивай стихи наизусть. Они станут частью твоего естества и, как фтор в воде, предохранят душу от тлетворного дыхания мира.

Мы играли в китайские шашки с мальчиками, пряча друг от друга глаза. Сидеть в одной комнате и не тянуться друг к другу было тяжким трудом, особенно когда Старр устраивалась с ним рядом, положив руку на теплую ткань его джинсов. Это было невыносимо.

Все школьные дни, все пустые послеполуденные часы, на прогулках среди камней, за ужином со Старр и мальчиками, долгими вечерами у телевизора Рэй был моей единственной мыслью, моим наваждением. Его нежная кожа, — я никогда не думала, что у мужчины она может быть такая, — крепкие мускулы, сухожилия на руках, как древесные корни, его печальный взгляд, когда я раздевалась.

Никогда не думала, что доживу до того дня, когда моя мать, Ингрид, признается, что сожалеет. Теперь, когда она, дрожа от раскаяния, стояла передо мной, я не знала, что сказать. Это было всё равно как увидеть, что река потекла вспять.

- Никогда не позволяй мужчине оставаться до утра, - сказала она мне.
- Рассвет набросит свой покров на магию любой ночи.

Потому что я устала от мужчин. Стоящих в дверях, подходящих слишком близко, пахнущих пивом или виски пятнадцатилетней выдержки. От мужчин, которые не идут с тобой дальше приемной в больнице, которые уезжают в сочельник. Мужчин, которые хлопают дверью, которые внушают любовь к себе, а потом передумывают. Целый лес парней, из-за каждого куста на тебя пялятся, хватают за грудь, машут деньгами, мысленно опрокидывают тебя и берут то, что считают своим.

“Я испытывала какую-то извращенную радость от этих швов, явного, видимого выражения боли, от будущих шрамов. Зачем носить боль только внутри?”

Если ее глубокий внимательный взгляд фокусировался на мне, я чувствовала тепло, как растущий сквозь снег цветок под первыми лучами солнца.

Историю изучают для того, сказал он, чтобы понять, почему мы пришли к той ситуации, в которой находимся сейчас, понять, как она складывалась. С теми, кто не знает своей истории, можно делать что угодно. Именно так образуются тоталитарные системы, сказал он.

Неужели они не понимают, что тянут матерей к земле? Разве цепям не стыдно за своих узников?

Это слово меня пугало. Идеально — значит, слишком хорошо, чтобы быть на самом деле.

Вот она, жизнь, которую мне предстоит жить, - никто не связан друг с другом, люди цепляются за кого-то, как за камень в прибое, но их тут же смывает. И меня может смыть, пока я расту. Мать тоже может потерять меня из виду и через несколько лет на вопрос обо мне так же пожать плечами:''Года два-три уже ее не видела''