С тех пор как повзрослел, к армейскому возрасту – все стало очевидным. Неразрешимых вопросов больше не возникало. Бог есть. Без отца плохо. Мать добра и дорога. Родина одна.
Аминь.
Знакомьтесь, дамы и господа, мужики и бабы, пацанчики и тёлочки и пр. и пр...русский писатель-классик, певец репа ртом Захаркя "последний литератор деревни - это я" Прилепин.
Захаркя человек простой, без всех этих вот ваших понтов городских. Смекаешь? Водку пьёт и землёй русской занюхивает. Во как, ёпта. Не перевелись ещё мужики на Руси.
Ни для кого не секрет, что писательский труд приносит гроши, да и на зарплату охранника сельского ДК особо не пошикуешь, поэтому Захаркя за определённую плату берётся помогать своим соседям. У одного помидоры польёт, у второго скот покормит, у третьего траву покосит.
Но бывает и так, что всё сделано, помогать никому не надо, и тогда мужичку живётся туго. В животе урчит, ноги подкашиваются, в глазах темнеет. Припадает тогда Захаркя к лику святого Володьки и молится, просит дождичка из денежек на его головушку лысую. Да не долларов каких заморских, а русских рублей. Настоящий патриот на рубли водку покупает, а мёртвыми президентами зад подтирает.
Поговаривают, что во времена крайней нужды Захаркя бросается на людей.
Братья! Негоже писателям так жить. И решил я Захарке помочь.
В теплое августовское утро я прибрёл к книжному магазину. Хожу, гляжу растаращенно, и вдруг вижу посередь зала книжки прилепинские. Подхожу, беру томик, верчу его в руках, нюхаю. Берёзками пахнет. Взял две книги, романы "Обитель" и "Санькя", чтоб уж наверняка порадовать писателя купюрами из своего кармана. Надеюсь, что Захаркя купит на них пирожок с повидлом и станет хоть на мгновение счастливым.
Вернулся я домой и принялся моментально за чтение. И что я вижу? Какой стиль, какой язык! Это гениально! 10 из 10! А некоторые места до того восхитительны, что я просто не могу ими не поделиться с вами, товарищи.
«Какой я?» – неожиданно подумал Саша.
Кто и какой? Дурной? Добрый? Надежный? Безнадежный?
«Работать надо...» – говорили ему иногда брезгливо. «Я работаю...» – отвечал Саша. Он действительно работал – иногда грузил, иногда разгружал... однажды на заводе... охранял, подметал. Все на совесть.
Грузчики и охранники поднимут Россию с колен, будьте уверены, и наведут здесь порядок.
–Мы куда идем? – спросил Веня, которому все это уже прискучило.
–Мы идем в народ. Пить водку, – ответил Рогов. – Условия таковы: помещение должно быть теплым, а водка – дешевой. Где у вас самая дешевая водка?
–У вокзала, – ответил Саша. – Это близко.
Душевные пацаны, отвечаю. Пьют дешевую водку на вокзале. Уважение таким. Вот вы можете себе представить, чтоб власть имущие вот так вот пили? Нет.
В метро обитают красивые девушки, на них можно смотреть.
Именно. В других местах такие, что и смотреть страшно.
«Как сладко пахнет этот капюшон, внутри… ее головой…» – подумал Саша и сразу же забыл случайно мелькнувшее. «…Как тульским пряником…» – еще откуда-то вдогонку выпала мысль, и Саша даже не понял, о чем ему подумалось, к чему.
Поднял с пола ее туфлю, понюхал. Пахло пяткой.
из романа "Чёрная обезьяна"
В следующем романе жду "Он поднял с земли перчатку фашиста. Понюхал. Пахло рукой. И злом. И врагом."
Очнулся до обидного быстро – на лицо полили из графина. Такая хорошая вода, хотя, наверное, протухшая уже. Но очень хорошая, сырая.
Сырая вода! Вот это мастерски.
Вода в реке была грязной, и они бросали в нее «бычки» сигарет. Кто дальше забросит щелчком пальца.
У Яны не получалось, и она улыбалась, а иногда даже хохотала негромко и заразительно.
Повертела карточку в гибких пальцах, глядя на Сашу, – они уже ехали на эскалаторе, – неожиданно вытянула руку вбок, не спуская с Саши глаз, и выронила карточку на плоскость между эскалаторами. Карточка покатилась поначалу резво, но скоро они ее нагнали, застопорившуюся.
Ну и что, что загрязняет город. Зато о стране думает.
— А я живу не в России. Я пытаюсь ее себе вернуть. У меня ее отняли.
Глубокая мысль. Я, как и герой романа, четверть века уже по земле хожу. И помню ТУ Россию. Она была прекрасна в мои 10 лет. Не, я точно помню.
–А дело в том, что есть только родство, и ничего кроме. Понимание того, что происходит в России, основывается не на объеме знаний и не на интеллектуальной казуистике, используя которую можно замылить все, что угодно, любой вопрос, а на чувстве родства, которое прорастает в человеке уже, наверное, в детстве, и потом с ним приходится жить, потому что избавиться от него нельзя. Если ты чувствуешь, что Россия тебе, как у Блока в стихах, жена, значит, ты именно так к ней и относишься, как к жене. Жена в библейском смысле, к которой надо прилепиться, с которой ты повенчан и будешь жить до смерти. Блок это гениально понял – о жене. Мать – это другое – от матерей уходят. И дети другое – они улетают в определенный момент, как ангелы, которых ты взрастил. А жена – это непреложно. Жена – та, которую ты принимаешь. Не исследуешь ее, не рассматриваешь с интересом или с неприязнью: кто ты такая, что ты здесь делаешь, нужна ли ты мне, и если нужна – то зачем, но любишь ее, и уже это диктует тебе, как быть. И выбора в этом случае не остается никакого. Неправда, Лева, когда говорят, что жизнь – это всегда выбор. Все истинное само понятие выбора отрицает. Если у тебя любовь, скажем, к женщине, у тебя уже нет выбора. Или она, или ничего. И если у тебя Родина... Здесь так же...
Саша неожиданно устал. Он даже не догадывался, что может так долго говорить. Мало того, он никогда особенно и не думал о том, что говорил сейчас. Наверное, неформулируемое все это лежало где-то внутри и сразу сложилось воедино, едва случилась необходимость.
Во загнул то как,а! Революционеры они такие,да.
Милиция нехотя его выпустила. Смотрели ненавистно. А Саша на них – спокойно. Подумал неожиданно для самого себя, что хочет убить каждого из них – и не будет жалко.
Да у этих людей, если их так назвать можно, ничего за душой нет. Все стражи порядка мрази последние. Портят жизнь нормальным пацанам. Сталина на них нет.
Неподалеку курили двое мордоворотов, с задами и ляжками мужики, оперативники в штатском.
А бывают и без задов и ляжек, чтоб вы знали.
Гребаная страна, и в ней надо устроиться куда-то. Мести двор, мешать раствор, носить горшки, таскать тюки и вечером смотреть в телевизор, где эти мерзейшие твари кривляются, рассказывая, как они заботятся о тебе. Их лица... Последнее время Саша начинал болеть, когда видел их лица. Вглядывался в их рты и глаза. Выключал звук порой, и тогда мерзость личин становилась настолько наглядной, что злые мурашки прыгали по спине.
–Либерал – это что, ругательное слово? – спросил Безлетов. Он все еще не злился всерьез – но щедро добавлял снисходительности в речь.
–В России это хуже чумы, – просто ответил Саша.
Во всём либералы виноваты, запомните. На улицах мусор? Виноваты либералы. Жить не на что? Виноваты либералы. Люди спиваются? Виноваты либералы.
–Вы, наверное, дико боитесь смерти, – вдруг сказала Верочка злым, предслезным голосом. – Умерла она, ваша Россия, это всем вменяемым людям ясно. Что вы за нее цепляетесь? Вы что, не знаете, что иногда все умирает? Человек, собака, крыса – они умирают! Умирают!
–Я тебя сейчас выкину из машины, – сказал Саша спокойно.
Верочка тихо заплакала. Она сжалась вся, и гладила маленькие коленки, и тонкие губы кусала. Саше хотелось разбить ей голову.
Правильно сказал. Мало того, что рот открыла, так ещё и чушь стала нести какую-то. Это всё либералы ей голову вскружили.
— Хочется. И я во всем прав.
Аркадий Сергеевич замолчал и долго жевал губами. Безлетов доедал свое второе, ловко орудуя ножом и вилкой.
— В чем именно? — спросил, наконец, Аркадий Сергеевич.
— Например, в том, что сегодня «революция» и «Россия» — это равнозначные и равновеликие понятия. Россия немыслима больше вне революции и без революции.
— А еще в чем?
— В том, что от вашего поколения не останется и слова, которое можно за вас замолвить. Труха гнилая вы.
Даешь революцию в массы! Возьмем автоматы, будем бить прикладами полицию и омон. Захватим страну. И всё сделаем как надо. Ведь мы, 20-летние грузчики и охранники, знаем и экономику, и право, и... что там ещё надо знать депутатам? Ой, да не важно. Разберёмся.
– Парни! – сказал Саша, глядя в честные лица своих друзей. – Парни. Сегодня в России будет революция. Сегодня утром наши братья по всей стране, в каждом городе устроят праведный беспредел.
–Братья! Половина страны – наша, – сказал Тишин, выключая телевизор. – Народ за нас. Будем достойны своего народа. По местам.
Они обнялись все.
Боже, как трогательно. Сейчас заплачу.
Читаешь книги Прилепина и восхищаешься, как подробно, в деталях он чувствует жизнь, окружающий мир, как умеет это с наслаждением для читателя описать. Вот это и есть литература! Так что, слава богу, не стерлось ещё в погоне за миром потребления художественное мышление, присущее русской литературе. Олеша, Набоков, Бунин, Куприн оценили бы эту литературу.
Михаил Задорнов, юморист
Бунин и Набоков точно оценили бы.
Прилепин, сочинив «Обитель» (как ни ряди, великолепную), совершил новый рывок в сторону собственной канонизации: премиальный, коммерческий и сценарный потенциал книги очевиден. Еще немного — и у нас появится первый «народный писатель». Да, вот такой.
Майя Кучерская, писатель
Первый! Первый народный писатель!
P.S. За такое ещё и премии дают. Кошмар.
37 понравилось
