Цитаты из книги Жюльетта

Я – русский, родился в маленьком селении на берегу Волги. Моя фамилия – Минский. После смерти отца я унаследовал его несметные богатства, а Природа наделила меня необычайной силой и столь же необычайными вкусами. Я ещё в молодости осознал, что рожден не для того, чтобы прозябать в глухой дыре, где появился на свет и где жили мои предки, и отправился путешествовать; увиденный мир показался мне слишком тесным для моих желаний, которые были беспредельны и для которых нужна была вся вселенная; с самого детства я был распутным и безбожным, необузданным и извращенным, кровожадным и жестоким, позже я побывал в самых разных, самых дальних странах, изучал местные обычаи, впитывал их и совершенствовал. Я начал с Китая, Монголии и моей родной Московии, которую у вас называют Тартарией; объездив всю Азию, я направился на север, проехал Камчатку и добрался до Америки через знаменитый Берингов пролив. В этой обширной части света я побывал практически везде – ив обществе аристократов и политиков, и среди дикарей, взяв для себя за образец преступления первых, пороки и жестокость – вторых. После этого я поплыл на восток и в вашу дряхлую Европу привез привычки, настолько для вас необычные, что меня приговорили к смерти на позорном столбе в Испании, к колесованию во Франции, к повешению в Англии, к четвертованию в Италии, но богатство – лучшая защита от любого суда. Я был и в Африке, где окончательно убедился, что так называемая распущенность – не что иное, как естественное состояние человека, а её различные конкретные формы – продукт окружающей среды, в которую поместила его Природа.

Еще раз послушай меня, Жюльетта: будь глуха к воплям горя и нищеты. Если хлеб несчастного пропитан его слезами, если рабский труд дает ему самую малость, чтобы только свести концы с концами и не дать семье умереть от истощения, если налоги, которые он должен платить, забирают львиную долю из того, что он заработал, если его раздетые, разутые, неграмотные дети вынуждены бродить в поисках хоть какой-то пищи, за которую надо сражаться с дикими зверями, если в груди его жены, истощенной от непосильных трудов, иссушённой постоянной нищетой, нет молока для их первенца, чтобы он вырос крепким и не попал в пасть волку, если, сгорбившись от груза лет, болезней и горестей, он ничего не видит впереди, кроме смертного приговора, к которому неудержимо несет его рок, и если за всю свою жизнь он ни разу не видел ни одной звезды, которая ярко и безмятежно сияла бы над его опущенной головой, – тем хуже для него. И чёрт возьми! – в этом нет ничего необычного, ничего неестественного, ничего такого, что не соответствовало бы порядку и закону нашей великой праматери, которая руководит нами, и если ты кого-то считаешь несчастным, так это лишь потому, что сравниваешь его долю со своей, а в сущности он таковым себя не считает. Если же у него появляется чувство обездоленности, он глубоко ошибается, потому что также на какой-то момент сравнивает свою участь с твоей, но как только заползет в свою нору и окажется в компании себе подобных, его нытью придет конец.

А пуще всего берегись религии – ничто так не искушает нас, как вредоносные религиозные выдумки. Религию можно сравнить с Гидрой, чьи срубленные головы тут же отрастают снова; она непрестанно оболванивает того, кто недостаточно решительно нарушает её принципы. Всегда существует опасность, что иные нелепые идеи насчет фантастического Бога, которыми оболванивали наши детские мозги, возвратятся к нам, чтобы мешать нашему повзрослевшему воображению, когда оно будет свободно парить на седьмом небе. Ах, Жюльетта! Забудь, выбрось из головы само понятие этого бесполезного и смешного Бога!

*

*

*

Честь есть химера, подкармливаемая определенными человеческими обычаями и условностями, которые всегда опирались на абсурд; если правда, что человек приобретает честь и славу, убивая врагов своей страны, значит, он не может обесчестить себя, когда уничтожает своих соотечественников, ибо никогда одинаковые дела не влекут за собой противоположные следствия: если я поступаю праведно, когда мщу за обиды, причиненные моему народу, ещё справедливее я поступаю, когда расплачиваюсь за оскорбления, причиненные лично мне. Государство, которое постоянно держит несколько сотен тысяч наемных убийц для своих целей, никоим образом – ни естественным, ни узаконенным – не может наказать меня, когда я, следуя его примеру, нанимаю парочку головорезов, чтобы отомстить своим обидчикам за конкретные пакости; в конце концов обиды, причиненные нации, никогда не затрагивают отдельных людей, между тем, как те, что испытал я, касаются меня непосредственно, а это очень большая разница. Но попробуйте сказать эти слова вслух, и общество немедленно заклеймит такого человека, назовет его подлым трусом, и хорошую репутацию, завоеванную долгими годами жизни, за три минуты отберет кучка ничтожных молокососов, непроходимых и не имеющих чувства юмора идиотов, которых несколько жеманниц, достойных того, чтобы их публично отшлепали на улице, убедили в том, что нет ничего благороднее, чем рисковать своей жизнью на дуэли.

Однако если все, без исключения, смогут читать непристойные произведения, не будет ли это угрозой для избранных, от которых, насколько я поняла, вы желаете отвести удары судьбы? – Это совершенно невозможно, – категорически заявил министр. – Если подобные книги и пробудят в слабой душе желание разорвать свои цепи – кстати, дабы ни у кого такого желания не возникало, я вообще отменил бы все цепи, – сильный человек, со своей стороны, найдет в них подсказку, как затянуть их потуже и сделать потяжелее. Словом, раб, возможно, достигнет за десять лет того, чего господин добьется за одну ночь. – Вас часто обвиняют, – осмелилась заметить я, – в снисхождении к тому, что способствует падению нынешних нравов, и говорят, будто никогда доселе они не были столь низкими и распущенными, как после вашего прихода к власти.

– Может быть и так, но перед нами стоит сложная задача сделать их такими, как мне бы того хотелось, и в настоящее время я работаю над новым уголовным кодексом, который, надеюсь, поможет нам продвинуться в нужном направлении. Я не думаю, что это какой-то секрет, но пока не имею права посвятить тебя во все подробности, Жюльетта, скажу только, что жизненно важная задача политики любого правительства состоит в том, чтобы поощрять максимальное развращение нации: пока человек истощает свое тело и душу в наслаждениях сладостного и губительного разврата, он не чувствует тяжести своих цепей, и вы всегда можете набросить на него новые так, что он даже этого не заметит. Таким образом, истинной сущностью государственной власти является стократное умножение всех возможных средств оболванить и развратить народ. Открыто творимое зло, вызывающая роскошь в бесчисленных публичных домах, всеобщая амнистия за все виды преступлений, совершённых в пылу разврата – вот средства держать плебс в узде. А вы, претендующие на власть, остерегайтесь добродетели в своей империи: стоит лишь дать ей волю, и глаза ваших подданных раскроются, и троны ваши, покоящиеся ни на чем ином, как на зле и пороке, рухнут очень скоро; пробуждение свободного человека будет ужасным для деспотов, и в тот день, когда он перестанет купаться в пороке, он начнет думать о том, чтобы стать господином.

Однако вам по душе деспотизм, – заметила я, – потому – что вы обладаете большим могуществом, но как может он полюбиться слабому существу?

– Он полюбится каждому, Жюльетта, – ответил Сен-Фон со спокойной убежденностью, – и все человечество идет неуклонно в этом направлении. Стремление к деспотизму – вот самое первое желание, которое внушила нам Природа, и её закон не имеет ничего общего с глупой поговоркой о том, что с другими поступать следует так, как вы хотите, чтобы они поступали с вами, при этом ещё и добавляют, что эта заповедь обусловлена страхом перед ответными репрессиями, хотя нет никакого сомнения в том, что только ничтожные рабы, боящиеся собственной тени, придумали подобное наставление и самым наглым образом пытаются всучить его нам под видом естественного закона. Я же утверждаю: самое первое, самое глубокое и сильное желание в человеке – заковать в цепи своего ближнего и угнетать его изо всех сил. Сосунок, который кусает грудь своей кормилицы, ребёнок, который постоянно ломает свою погремушку, показывают нам, что склонность к разрушению, жестокости и угнетению – это самое первое, что Природа запечатлела в наших сердцах, и что она зависит от вида заложенной в нас чувствительности. Поэтому я полагаю самоочевидным тот факт, что все удовольствия, которые скрашивают жизнь человека, все наслаждения, которые он способен испытывать, все, что служит утолению его страстей, – все это целиком и полностью выражается в его деспотизме по отношению к своим собратьям.

Навсегда забудьте скромность и воздержанность, спешите насладиться, спешите, ибо существует определенный возраст, в котором только и сладок оргазм – не упустите его. Время быстротечно. Если вы дадите розам увянуть, вы пожнете бурю угрызений и раскаяний; может наступить день, когда, обуянные запоздалым желанием, чтобы кто-нибудь сорвал ваши увядшие лепестки, вы уже не найдете возлюбленного, который захочет вас, и тогда – тогда вы ни за что не простите себе, что упустили те безвозвратные моменты, когда любовь могла быть к вам благосклонной.